Содержание

Соотношение языка и мышления в философии и методике преподавания иностранных языков

%PDF-1.6 % 1 0 obj > endobj 4 0 obj /ModDate (D:20140919191800+06’00’) /Producer (Adobe PDF Library 10.0) /Author /Title >> endobj 2 0 obj > stream application/pdf

  • Соотношение языка и мышления в философии и методике преподавания иностранных языков
  • Копылова Ю. В.Adobe PDF Library 10.02014-09-19T19:17:53+06:00Acrobat PDFMaker 10.1 для Word2014-09-19T19:18+06:002014-09-19T19:18+06:00uuid:db5755c0-1194-4aa7-88fb-805816f1eb31uuid:1bbf4b81-a97e-41ba-9c2d-aafec3a1fc80 endstream endobj 3 0 obj > endobj 5 0 obj > /Font > /XObject > >> /Rotate 0 /Type /Page /Annots [35 0 R] >> endobj 6 0 obj > /Font > >> /Rotate 0 /Type /Page >> endobj 7 0 obj > /Font > >> /Rotate 0 /Type /Page >> endobj 8 0 obj > /Font > >> /Rotate 0 /Type /Page >> endobj 9 0 obj > /Font > >> /Rotate 0 /Type /Page >> endobj 10 0 obj > /Font > >> /Rotate 0 /Type /Page >> endobj 11 0 obj > stream HT=0+\_ Kwb >c8d)(ϛyϻUח>%Zo @:ě}xHaR(BGHS+~}>aI*( t%`Bol-ŎjK?DYnAcy:zH],0#}Z8R1J%.͜ieм

    ЯЗЫК И МЫШЛЕНИЕ • Большая российская энциклопедия

    • В книжной версии

      Том 35. Москва, 2017, стр. 647-648

    • Скопировать библиографическую ссылку:


    Авторы: А. С. Мельничук

    ЯЗЫ́К И МЫШЛЕ́НИЕ, два не­раз­рыв­но свя­зан­ных ви­да об­ще­ст­вен­ной дея­тель­но­сти, от­ли­чаю­щих­ся друг от дру­га по сво­ей сущ­но­сти и спе­ци­фи­че­ским при­зна­кам. Мыш­ле­ние – выс­шая фор­ма ак­тив­но­го от­ра­же­ния объ­ек­тив­ной ре­аль­но­сти, це­ле­на­прав­лен­ное, опо­сред­ст­во­ван­ное и обоб­щён­ное по­зна­ние су­щест­вен­ных свя­зей и от­но­ше­ний пред­ме­тов и яв­ле­ний. Язык – зна­ко­вая (в сво­ей ис­ход­ной фор­ме зву­ко­вая) дея­тель­ность, обес­пе­чи­ваю­щая ма­те­ри­аль­ное оформ­ле­ние мыс­лей и об­мен ин­фор­ма­ци­ей ме­ж­ду чле­на­ми об­ще­ст­ва.

    Вы­яс­не­ние кон­крет­но­го ха­рак­те­ра свя­зи ме­ж­ду Я. и м. – од­на из центр. про­блем тео­ре­тич. язы­ко­зна­ния и фи­ло­со­фии язы­ка. В ре­ше­нии этой про­бле­мы об­на­ру­жи­ва­лись глу­бо­кие рас­хо­ж­де­ния – от пря­мо­го ото­жде­ст­в­ле­ния Я. и м. (Ф. Шлей­ер­махер, И. Г. Га­ман) или их чрез­мер­но­го сбли­же­ния с пре­уве­ли­че­ни­ем ро­ли язы­ка (К. В. фон Гум­больдт, Л. Ле­ви-Брюль; би­хе­вио­ризм, не­огум­больд­ти­ан­ст­во, нео­по­зи­ти­визм) до от­ри­ца­ния не­по­средств. свя­зи ме­ж­ду ни­ми (Ф. Э. Бе­не­ке) или, ча­ще, иг­но­ри­ро­ва­ния мыш­ле­ния в ме­то­ди­ке лин­гвис­тич. ис­сле­до­ва­ния (лин­гвис­тич. фор­ма­лизм, де­ск­рип­ти­визм).

    Язык яв­ля­ет­ся не­по­средств. ма­те­ри­аль­ной опо­рой толь­ко сло­вес­но-ло­гич. мыш­ле­ния (в от­ли­чие от его прак­ти­че­ски-дей­ст­вен­но­го и на­гляд­но-об­раз­но­го ви­дов). Как про­цесс об­ще­ния ме­ж­ду чле­на­ми об­ще­ст­ва язы­ко­вая дея­тель­ность лишь в не­зна­чит. час­ти слу­ча­ев (напр., при мыш­ле­нии вслух в рас­чё­те на вос­при­ятие слу­ша­те­лей) сов­па­да­ет с про­цес­сом мыш­ле­ния, обыч­но же вы­ра­жа­ет­ся уже сфор­ми­ро­ван­ная мысль.

    Сло­вес­но-ло­гич. вид мыш­ле­ния обес­пе­чи­ва­ет­ся дву­мя спе­ци­фич. осо­бен­но­стя­ми язы­ка: ес­те­ст­вен­но не мо­ти­ви­ро­ван­ным, ус­лов­ным ха­рак­те­ром ис­то­ри­че­ски ус­та­но­вив­шей­ся свя­зи слов как зна­ко­вых еди­ниц с обо­зна­чае­мы­ми сущ­но­стя­ми и чле­не­ни­ем ре­че­во­го по­то­ка на от­но­си­тель­но ог­ра­ни­чен­ные по объ­ё­му, фор­маль­но раз­ме­жё­ван­ные и внут­рен­не ор­га­ни­зо­ван­ные от­рез­ки –

    пред­ло­же­ния. Сло­ва, в от­ли­чие от на­гляд­ных пси­хич. об­ра­зов пред­ме­тов и яв­ле­ний, не об­на­ру­жи­ва­ют, за ис­клю­че­ни­ем зву­ко­под­ра­жа­ний, ни­ка­ких сходств с чув­ст­вен­но вос­при­ни­мае­мы­ми осо­бен­но­стя­ми обо­зна­чае­мых объ­ек­тов, что по­зво­ля­ет соз­да­вать на ос­но­ве слов и ас­со­ции­ро­вать с ни­ми не толь­ко обоб­щён­ные пред­став­ле­ния о пред­ме­тах, но и по­ня­тия лю­бой сте­пе­ни аб­ст­ракт­но­сти. Пред­ло­же­ния, ис­то­ри­че­ски вос­хо­дя­щие к эле­мен­тар­ным вы­ска­зы­ва­ни­ям, обу­сло­ви­ли вы­де­ле­ние в по­то­ке мыш­ле­ния отд. еди­ниц, ус­лов­но под­во­ди­мых в ло­ги­ке и пси­хо­ло­гии под разл. ви­ды су­ж­де­ний и умо­за­клю­че­ний. Од­на­ко пря­мо­го со­от­вет­ст­вия ме­ж­ду еди­ни­ца­ми мыш­ле­ния и со­от­но­си­тель­ны­ми с ни­ми еди­ни­ца­ми язы­ка нет: в од­ном и том же язы­ке од­на мысль или её ком­по­нен­ты (по­ня­тия и пред­став­ле­ния) мо­гут быть оформ­ле­ны раз­ны­ми пред­ло­же­ния­ми, сло­ва­ми или сло­во­со­че­та­ния­ми, а од­ни и те же сло­ва мо­гут быть ис­поль­зо­ва­ны для оформ­ле­ния раз­ных по­ня­тий и пред­став­ле­ний. Кро­ме то­го, слу­жеб­ные сло­ва, ука­за­тель­ные и т. п. сло­ва во­об­ще не мо­гут обо­зна­чать по­ня­тий или пред­став­ле­ний, а, напр., по­бу­дит., во­про­сит. и по­доб­ные пред­ло­же­ния рас­счи­та­ны толь­ко на вы­ра­же­ние во­ле­изъ­яв­ле­ний и субъ­ек­тив­но­го от­но­ше­ния го­во­ря­щих к к.-л. фак­там. Мно­го­ве­ко­вой про­цесс оформ­ле­ния и вы­ра­же­ния мыс­лей по­сред­ст­вом язы­ка обу­сло­вил раз­ви­тие в грам­ма­тич. строе язы­ков ря­да фор­маль­ных ка­те­го­рий, час­тич­но со­от­но­си­тель­ных с не­ко­то­ры­ми ка­те­го­рия­ми мыш­ле­ния; напр., под­ле­жа­щее, ска­зуе­мое, до­пол­не­ние и оп­ре­де­ле­ние при­бли­жён­но со­от­вет­ст­ву­ют смы­сло­вым ка­те­го­ри­ям субъ­ек­та, пре­ди­ка­та, объ­ек­та и ат­ри­бу­та; фор­маль­ные ка­те­го­рии су­ще­ст­ви­тель­но­го, гла­го­ла, при­ла­га­тель­но­го, чис­ли­тель­но­го и грам­ма­тич. ка­те­го­рия чис­ла при­бли­жён­но со­от­вет­ст­ву­ют смы­сло­вым ка­те­го­ри­ям пред­ме­та или яв­ле­ния, про­цес­са (в т. ч. дей­ст­вия или со­стоя­ния), ка­че­ст­ва и ко­ли­че­ст­ва; фор­маль­ные ка­те­го­рии сою­зов, пред­ло­гов, па­де­жей и грам­ма­тич. вре­мён при­бли­жён­но со­от­вет­ст­ву­ют смы­сло­вым ка­те­го­ри­ям свя­зи, от­но­ше­ния, вре­ме­ни и т. д. Об­щие ка­те­го­рии мыш­ле­ния сфор­ми­ро­ва­лись как пря­мой ре­зуль­тат раз­ви­тия са­мо­го мыш­ле­ния, а фор­маль­ные ка­те­го­рии язы­ка – как ре­зуль­тат не кон­тро­ли­руе­мо­го мыш­ле­ни­ем дли­тель­но­го сти­хий­но­го про­цес­са обоб­ще­ния язы­ко­вых форм, ис­поль­зо­вав­ших­ся для об­ра­зо­ва­ния и вы­ра­же­ния мыс­лей. Вме­сте с тем в грам­ма­тич. строе язы­ков раз­ви­ва­ют­ся обя­за­тель­ные для оп­ре­де­лён­ных час­тей ре­чи и кон­ст­рук­ций пред­ло­же­ния фор­маль­ные ка­те­го­рии, не имею­щие к.-л. со­от­вет­ст­вия ка­те­го­ри­ям мыш­ле­ния или со­от­вет­ст­вую­щие к.-л. фа­куль­та­тив­ным его ка­те­го­ри­ям (ка­те­го­рия грам­ма­тич. ро­да, оп­ре­де­лён­но­сти-не­оп­ре­де­лён­но­сти ка­те­го­рия, ка­те­го­рия ви­да гла­го­ла и др.). Др. ка­те­го­рии (напр., ка­те­го­рия мо­даль­но­сти) от­ра­жа­ют субъ­ек­тив­ное от­но­ше­ние го­во­ря­ще­го к со­дер­жа­нию вы­ска­зы­ва­ния. Тре­тьи (напр., ка­те­го­рия ли­ца) обо­зна­ча­ют ти­пич­ные ус­ло­вия уст­но­го язы­ко­во­го об­ще­ния и ха­рак­те­ри­зу­ют язык не со сто­ро­ны его мыс­ли­тель­ной, а со сто­ро­ны ком­му­ни­ка­тив­ной функ­ции. Грам­ма­тич. се­ман­ти­ка та­ких ка­те­го­рий (ро­да, ви­да и т. п.) го­во­ря­щи­ми не осоз­на­ёт­ся и в кон­крет­ное со­дер­жа­ние мыс­ли прак­ти­че­ски не вклю­ча­ет­ся. Ес­ли ме­ж­ду се­ман­ти­кой грам­ма­тич. ка­те­го­рии и кон­крет­ным со­дер­жа­ни­ем оформ­ляе­мой мыс­ли воз­ни­ка­ет про­ти­во­ре­чие (напр., при не­со­от­вет­ст­вии грам­ма­тич. под­ле­жа­ще­го субъ­ек­ту мыс­ли), в язы­ке изы­ски­ва­ют­ся др. сред­ст­ва для аде­к­ват­ной пе­ре­да­чи со­от­вет­ст­вую­ще­го ком­по­нен­та со­дер­жа­ния (напр., ин­то­на­ция). По­это­му свой­ст­вен­ные разл. язы­кам се­ман­тич. осо­бен­но­сти грам­ма­ти­че­ских ка­те­го­рий не вно­сят су­щест­вен­ных межъ­я­зы­ко­вых раз­ли­чий в со­дер­жа­ние оформ­ляе­мых при их по­мо­щи мыс­лей об од­них и тех же объ­ек­тив­ных сущ­но­стях.

    Язык и мышление

    Язы́к и мышле́ние —

    два неразрывно связанных вида общественной деятельности, отличающихся друг от друга по своей сущности и специфическим признакам. «Мышле­ние — высшая форма активного отражения объектив­ной реальности, целе­на­прав­лен­ное, опосред­ство­ван­ное и обобщён­ное позна­ние суще­ствен­ных связей и отношений предметов и явлений. Оно осуществляется в различных формах и структурах (понятиях, категориях, теориях), в которых закреплен и обобщён познавательный и социально-исторический опыт человечества» («Философский энциклопедический словарь», 1983). Процессы мышления проявляются в трёх основных видах, выступающих в сложном взаимо­дей­ствии, — практически-действенном, нагляд­но-образном и словесно-логическом. «Орудием мышле­ния является язык, а также другие системы знаков (как абстрактных, например математических, так и конкретно-образных, например язык искус­ства)» (там же). Язык — это знаковая (в своей исходной форме звуковая) деятельность, обеспе­чи­ва­ю­щая материальное оформление мыслей и обмен информа­ци­ей между членами общества. Мышление, за исключением его практически-действенного вида, имеет психическую, идеальную природу, между тем как язык — это явление по своей первичной природе физическое, материальное.

    Выяснение степени и конкретного характера связи между языком и мышлением состав­ля­ет одну из центральных проблем теоретического языкознания и философии языка с самого начала их развития. В решении этой проблемы обнаруживаются глубокие расхождения — от прямого отождествления языка и мышления (Ф. Э. Д. Шлейермахер, И. Г. Гаман) или их чрезмерного сближения с преувели­че­ни­ем роли языка (В. фон Гумбольдт, Л. Леви-Брюль, бихевиоризм, неогумбольдтианство, неопози­ти­визм) до отрицания непосредственной связи между ними (Ф. Э. Бенеке) или, чаще, игнори­ро­ва­ния мышления в методике лингви­сти­че­ско­го иссле­до­ва­ния (лингви­сти­че­ский формализм, дескрипти­визм).

    Диалектический материализм рассматривает взаимоотношение языка и мышления как диалекти­че­ское единство. Язык является непосредственной материальной опорой мышления только в его словес­но-логическом виде. Как процесс общения между членами общества языковая деятельность лишь в незначительной части случаев (например, при мышлении вслух в расчёте на восприятие слушателей) совпадает с процессом мышления, обычно же, когда язык выступает именно как «непосредственная действительность мысли» (К. Маркс), выражается, как правило, уже сформиро­ван­ная мысль (в т. ч. и как результат практически-действенного или наглядно-образного мышления).

    Словесно-логический вид мышления обеспечивается двумя специфическими особен­но­стя­ми языка: естественно не мотивированным, условным характе­ром исторически устано­вив­шей­ся связи слов как знаковых единиц с обозначаемыми сущностями и членением речевого потока на относительно ограни­чен­ные по объёму, формально размежёванные и внутренне органи­зо­ван­ные отрез­ки — предложения. Слова, в отличие от наглядных психических образов предметов и явлений, не обнаруживают, за исключением звукоподражаний, никаких сходств с естествен­ны­ми, чувственно воспринимаемыми особен­но­стя­ми обозначаемых объектов, что позволяет создавать на основе слов и ассоциировать с ними не только обобщённые представления о предметах, но и понятия любой степени обобщённости и абстракт­но­сти. Предложения, исторически восходящие к элементарным высказы­ва­ни­ям, обусловили выделение в потоке мышления отдельных относительно отграниченных друг от друга единиц, условно подводимых в логике и психологии под различные виды суждений и умозаключений. Однако прямого соответствия между единицами мышления и соотно­си­тель­ны­ми с ними единицами языка нет: в одном и том же языке одна мысль или её компонен­ты — понятия и представ­ле­ния — могут быть оформлены разными предложениями, словами или слово­со­че­та­ни­я­ми, а одни и те же слова могут быть исполь­зо­ва­ны для оформления разных понятий и представлений. Кроме того, служебные, указательные и т. п. слова вообще не могут обозначать понятий или представлений, а, например, побудительные, вопроси­тель­ные и подобные предложения рассчитаны только на выражение волеизъяв­ле­ний и субъективного отношения говорящих к каким-либо фактам.

    Многовековой процесс оформления и выражения мыслей посредством языка обусловил развитие в грамматическом строе языков ряда формальных категорий, частично соотно­си­тель­ных с некоторыми общими категориями мышления, например подлежащее, сказуемое, дополнение и определение прибли­жён­но соответствуют смысловым категориям субъекта, предиката (в разных их пониманиях), объекта и атрибута; формальные категории имени существительного, глагола, прилагательного, числительного и грамматические категории числа приближённо соответствуют смысло­вым категориям предмета или явления, процесса (в т. ч. действия или состояния), качества и количества; формальные категории союзов, предлогов, падежей и грамматических времён приближённо соответствуют смысловым катего­ри­ям связи, отношения, времени и т. д. Категории, имеющие своё основание в одних и тех же свойствах действительности, формировались в мышлении и языке неодинаково: общие катего­рии мышле­ния — прямой резуль­тат развития самого мышления, а формальные категории языка — резуль­тат не контролируемого мышлением длительного процесса стихий­но­го обобще­ния языковых форм, использовавшихся для образования и выражения мыслей. Вместе с тем в грамматическом строе языков развиваются обязательные для определённых частей речи и конструкций предложения формаль­ные категории, не имеющие никакого соответствия категориям мышления или соот­вет­ству­ю­щие каким-либо факуль­та­тив­ным его категориям. Напри­мер, категории грамматического рода, опреде­лён­но­сти​/​неопреде­лён­но­сти, вида глагола возникают в результате обусловленного системным характером языка распространения на все слова определённой части речи формальных признаков, свойствен­ных в истории языка лишь отдельным словам и не всегда актуальных для мышления. Другие категории, как, например, категория модальности, отражают субъективное отношение говорящего к содержанию высказывания, третьи, как, например, категория лица, обозна­ча­ют типичные условия устного языкового общения и характеризуют язык не со стороны его мыслительной, а со стороны коммуникативной функции. Грамматическая семантика таких категорий (рода, вида и т. п.) говоря­щи­ми не осознаётся и в конкретное содержание мысли практически не включается. Если между семанти­кой грамматической категории и требу­ю­щим выражения конкретным содержанием оформля­е­мой мысли возникает противоречие (например, при несоответствии грамматического подлежащего субъек­ту мысли), в языке изыскиваются другие средства для адекватной передачи соответствующего компо­нен­та содержания (напри­мер, интонация). Поэтому свойствен­ные различным языкам семанти­че­ские особен­но­сти грамматических категорий никогда не вносят существенных межъязы­ко­вых различий в содержание оформля­е­мых при их помощи мыслей об одних и тех же объективных сущностях.

    В ходе исторического развития языка и мышления характер их взаимодействия не оставался неиз­мен­ным. На начальных этапах развития общества язык, развивавшийся в первую очередь как средство общения, вместе с тем включался в процессы мышления, дополняя два перво­на­чаль­ных его вида — практически-действенный и наглядно-образ­ный — новым, качественно высшим видом словес­но-логи­че­ско­го мышления и тем самым активно стимулируя развитие мышления вообще. Развитие письмен­но­сти усилило воздействие языка на мышление и на саму интенсивность языкового общения, значи­тель­но увеличило возможности языка как средства оформления мысли. В целом же по мере исторического развития мышления во всех его видах постепенно усиливается его воздействие на язык, сказы­ва­ю­ще­е­ся главным образом в расширении значений слов, в коли­че­ствен­ном росте лексического и фразео­ло­ги­че­ско­го состава языка, отражающем обогащение понятийного аппарата мышления, и в уточнении и дифференциации синтаксических средств выражения смысловых отношений.

    • Маркс К. и Энгельс Ф., Немецкая идеология, Соч., 2 изд., т. 3;
    • Выготский Л. С., Мышление и речь, в его кн.: Избранные психологические исследования, М., 1956;
    • Мышление и язык, М., 1957;
    • Колшанский Г. В., Логика и структура языка, М., 1965;
    • Язык и мышление, М., 1967;
    • Общее языкознание, т. 1. Формы существования, функции, история языка. М., 1970;
    • Серебренников Б. А., Развитие человеческого мышления и структуры языка, в кн.: Ленинизм и теоретические проблемы языкознания, М., 1970;
    • Панфилов В. З., Взаимоотношение языка и мышления, М., 1971;
    • Кацнельсон С. Д., Типология языка и речевое мышление, Л., 1972;
    • Потебня А. А., Мысль и язык, в его кн.: Эстетика и поэтика, М.,1976;
    • Лурия А. Р., Язык и сознание, М., 1979;
    • Березин Ф. М., Головин Б. Н., Общее языкознание. М., 1979;
    • Carroll J. B., Language and thought, Englewood Cliffs (N. J.), [1964];
    • Kainz F., Über die Sprachverführung des Denkens, B., [1972].

    А. С. Мельничук.

    Язык и мышление | Блог 4brain

    Невозможно представить жизнь без мышления и речи, но мало кто задумывается, что собой представляет каждое из этих понятий. Какую роль играет язык? Какова функция мышления? Что первично, а что является производной? Соотношение языка и мышления волновало великие умы человечества сотни лет назад, и сейчас является темой, которая интересует многих психологов, философов, лингвистов и других ученых. Давайте разберемся, какова взаимосвязь между мышлением и языком. Одна из наших программ, «Когнитивистика», научит вас разным способам мышления. Вы будете смотреть на ситуации шире и находить нестандартные решения задач.

    Язык и речь

    Язык и речь являются, хоть и близкими понятиями, но не идентичными, и следует их различать.

    Язык – это сложная знаковая система, которая служит средством хранения и передачи информации. Язык является специфическим социальным средством коммуникации, единым для всех представителей конкретного общества и постоянной переменной для взятого периода времени.

    Большинство ученых выделяют следующие функции языка:

    • Мыслеформирующая функция. Язык оформляет и выражает мысли в виде слов.
    • Когнитивная функция. Язык – способ познания мира, накопления и передачи информации другим людям и последующим поколениям.
    • Коммуникативная функция. Язык является средством общения между людьми.

    Речь – это непосредственно процесс общения, проявление языка в различных видах речевой деятельности: говорении, слушании, чтении и письме. Речь – это язык в действии. Если язык – постоянная переменная, то речь каждого человека индивидуальна и меняется в зависимости от особенностей личности, образованности, контекста, ситуации, настроения и т.д. Язык един для отдельной группы людей, а речь – индивидуальна и неповторима.

    Лингвист Роман Якобсон выделяет следующие функции речи:

    • Коммуникативная (референтивная). Самая важная функция в процессе общения, т.к. выражается в передаче сообщения (информации о предмете).
    • Апеллятивная (директивная) функция соответствует получателю сообщения. Здесь говорящий старается повлиять на адресата, чтобы вызвать какую-либо реакцию.
    • Экспрессивная (эмотивная) функция соответствует отправителю. Выражает чувства говорящего, его отношение к информации, которую он доносит. Здесь важно не что сказано, а как. Таким образом, одну и ту же фразу один человек может сказать совершенно по-разному, в зависимости от ситуации.
    • Фатическая функция (контактоустанавливающая). Цель сообщения – наладить контакт, завязать или прервать общение, проверить, работает ли канал связи. В основном эта функция реализуется в приветствиях, поздравлениях, умении вести светскую беседу.
    • Поэтическая (эстетическая) функция соответствует сообщению. Главной здесь является форма сообщения, т.е. внимание направленно на сообщение как таковое вне его содержания. Так могут нравиться стихи или песни по своей форме, когда смысл текстов не понятен слушателю.
    • Метаязыковая функция связана с какими-либо трудностями в общении, когда требуется речевой комментарий. Она позволяет выяснить, понятен ли язык. Например: «Я не понимаю, что вы имеете в виду», «Я понятно выражаюсь?»

    Можно сделать вывод, что язык и речь – две стороны одной медали, где язык – орудие, а речь – деятельность человека по использованию языкового кода. Так что теперь давайте разберем, что понимается под понятием «мышление» и какие виды мышления выделяют ученые.

    Мышление

    Чтобы иметь более полную картину, для начала давайте определим, что такое сознание.

    Сознание – это высший уровень отражения окружающей действительности, присущий только человеку, который выражается в субъективном переживании событий внешнего и внутреннего мира, формировании отчета об этих событиях и ответной реакции.

    В свою очередь, мышление – это способность человека фиксировать мир в понятиях и делать на их основе выводы в форме суждений и умозаключений. Это целенаправленное логическое рассуждение, иногда о вещах совершенно абстрактных, не имеющих непосредственного отношения к человеку, к его состоянию здесь и сейчас. Мышление является главным компонентом сознания.

    Принято выделять следующие виды мышления:

    1. Практически-действенное мышление – является самым ранним видом мышления человека как в эволюции, так и в онтогенезе. Этот вид мышления необходим в тех ситуациях, когда наиболее целесообразно решать мыслительную задачу непосредственно в процессе практической деятельности.
    2. Наглядно-образное мышление – позволяет человеку более многогранно и разнообразно отражать объективную действительность. Данный вид мышления можно наблюдать в случаях, когда содержание мыслительной задачи основано на образном материале (при анализе, сравнении, в случае необходимости нарисовать предмет, изобразить его схематически или в виде символа, обобщить разные объекты, события и явления).
    3. Словесно-логическое мышление – свойственно только человеку. Особенность этого вида мышления заключается в том, что задача решается в словесной форме. Благодаря вербальной форме, человек использует более отвлеченные понятия. Именно этот вид мышления позволяет устанавливать общие закономерности, определяющие развитие природы и общества, самого человека. Мышление в его словесно-логическом виде проявляется в языке.

    Проблему взаимосвязи языка и мышления в психологии можно представить двумя полюсами: на одном – отождествление этих понятий, их слияние воедино, на другом – их отделение, независимость друг от друга. Но мышление и язык представляют собой сложную структуру, которую нельзя разделить или приравнять. Находясь в противоречивом единстве, язык и мышление влияют друг на друга и не могут существовать раздельно.

    Взаимосвязь языка и мышления

    Дискуссионность проблемы обусловлена как сложностью и двойственностью природы мышления и языка, так и недостаточностью наших знаний об этих понятиях. Существуют различные теории и взгляды на этот счет. Вот некоторые из них.

    Выдающийся лингвист 20 века Эмиль Бенвенист говорил: «Неверно думать, что язык – это одежда мыслей. Одежду можно снять, слова же – неотъемлемая часть мысли. Следовательно, вопрос о том, может ли мышление протекать без языка или обойти его, словно какую-то помеху, оказывается лишенным смысла».

    Советский психолог Лев Семенович Выготский говорил, что слово также относится к речи, как и к мышлению. Оно представляет собой мельчайшую частицу, которая содержит в самом простом виде основные свойства, присущие речевому мышлению в целом. Слово – это не название отдельного предмета, а его обобщенная характеристика, целый комплекс понятий, т.е. слово является одновременно и процессом мышления, и средством общения, поэтому оно входит в состав речи. Лев Семенович полагал, что именно значение слова является тем связующим звеном, которое называют речевым мышлением.

    Ноам Хомский – американский лингвист и философ проблеме взаимосвязи языка и мышления в своих работах уделял основное внимание. Он предположил, что язык является такой же способностью человека, как зрительная и слуховая сенсорная система, система кровообращения и др. Приравняв языковую способность к другим модулям мозга, он тем самым обосновал ее врожденный характер.

    Уиллард Куайн – американский философ, логик и математик, напротив, считает опыт единственно возможной связью человека с внешним миром – предметы воздействуют на наши органы чувств, которые затем оформляют полученную информацию и посылают сигналы в мозг. По его мнению, познание окружающей действительности, так же, как и научение языку, происходит по схеме «стимул – реакция – подкрепление». Таким образом, каждое используемое нами слово – это результат целенаправленного воздействия социального мира на индивида.

    Как видите, в вопросе взаимосвязи языка и мышления мнения философов, лингвистов и психологов расходятся, но можно выделить некоторые принципы, с которыми согласится большинство ученых.

    Общность языка и мышления

    Язык и мышление представляют собой единство, основанное на двух ключевых аспектах:

    • Генетический аспект сформировался в процессе эволюции. Он выражается в том, что появление языка было тесно связано с возникновением мышления, и наоборот.
    • Функциональный аспект представляет собой неразрывность этих двух составляющих, невозможность существования языка без мышления и способность к развитию друг друга.

    Рассуждения о связи этих двух понятий строятся на основе философии развития мышления. Язык обеспечивает мыслям человека реальное существование, доступное другим людям. В то же время он не только позволяет выражать мысль, но и формирует ее, что говорит об их тесной связи. Вместе с тем язык и мысль не равнозначны. Каждая составляющая развивается и функционирует по своим особым правилам и является относительно самостоятельной. Так, в зависимости от вида мышления, целей мыслительной деятельности и т.д. характер взаимоотношений языка и мышления в процессе общения и познания может варьироваться, и тогда мы можем наблюдать отличительные особенности этих двух систем.

    Философия нетождественности языка и мышления

    Язык и мышление представляют собой две отдельные системы, наполненные собственным содержанием и существующие по своим самостоятельным законам развития и функционирования. Исходя из этого, выделяют следующие отличия этих систем:

    • Структурными компонентами мышления являются: понятия, суждения и умозаключения. Составные части языка: фонема, морфема, лексема, слово, предложение, и др.
    • Мышление отражает мир в идеальных образах с разной степенью глубины и детализации, постепенно получая более конкретное, ясное и полное представление о предметах и сущности явлений. Язык, со своей стороны, фиксирует полученное знание, он выделяет и подчеркивает в нем то, что ранее было произведено мышлением.
    • Мышление формируется под влиянием законов психологии и логики, при этом познавательные способности субъекта играют очень значимую роль, а язык определяется структурой конкретного языка, развиваясь на фоне общественных норм и культурных традиций. Так, мышление всех людей мира осуществляется по общим законам, а языки и речь сильно отличаются друг от друга.
    • Мышление и речь имеют различные генетические корни: мышление человека – от наглядно-образного мышления животных, а человеческая речь – от звуковых нечленораздельных сигналов животных.

    Итак, очевидно, что мышление и речь не являются синонимами или взаимозаменяемыми понятиями. Они образуют тесную, неразрывную связь, в которой речь является инструментом мышления каждого из нас. Когда вы проговариваете свою точку зрения, доносите свою мысль до окружающих в словесной форме, вы улучшаете свою мыслительную деятельность, занимаетесь ее совершенствованием. Поэтому когда вам сложно что-то объяснить человеку, но вы стараетесь найти нужные слова и правильно сформулировать мысль, знайте, что в этот момент вы развиваете речевые навыки, а соответственно улучшаете свое собственное мышление.

    Всегда есть выбор: развиваться или нет, поэтому давайте стремиться вверх, а не катиться вниз. Больше читайте, изучайте свой родной язык, старайтесь говорить правильно и красиво. Вы явно станете более интересным собеседником, но гораздо важнее, что таким образом вы будете развивать свое мышление, а соответственно себя.

    Желаем успехов!

    2. Сознание, мышление и язык.

    Язык — система знаков, с помощью которых люди об­щаются, осуществляют познание мира и самопознание, хра­нят и передают информацию, управляют поведением друг друга. Язык — материальное средство выражения идеально­го, духа, сознания, мышления. Язык делает дух слышимым, материальным. В языке можно выделить естественную сис­тему знаков или виды языка, используемые человеком: уст­ная и письменная речь, позы, жесты, мимика, математиче­ский язык, философский, язык музыки и живописи, системы сигнализации — дорожные знаки. Язык — один из главных моментов функционирования общества. Он выполняет в обществе множество функций: номинативную (способность языка обозначать и представлять мир вещей и процессов), познавательную (участие в процессе познания), коммуника­тивную (участие в процессе общения людей).

    Сознание имеет сложную структуру, которая включает в себя верхние и нижние этажи. Мышление представляет собой верхний этаж психики, сферу понятий. Мышление -обобщающее, синтезирующее сознание, заключительный этап обработки его содержания. В процессе работы органов чувств у человека возникают ощущения, образы, и мышле­ние выявляет связи и отношения между ними. Сущность мышления сводится к оперированию понятиями. Его про­дуктами являются мысли, суждения и умозаключения. Мышление! — сложный психический процесс. Имеется две формы внешнего выражения мышления: бессловесное раз­мышление, внутренняя речь, состояние медитации и физи­чески выраженная форма размышления, имеющая словес­ный или бессловесный вид.

    Мышление характеризуется в зависимости от характера отражаемых объектов. Конкретное мышление более тесно связано с материальной реальностью, выражается в терми­нах, словах и обозначает конкретные вещи. Абстрактное мышление выражено в общих понятиях, обозначает неви­димые связи между предметами и явлениями. В этом виде мышления проявляется природа и специфика идеального.

    Абстрактное и конкретное мышление выражаются в различных физических символах, знаках, устной и пись­менной речи или в специальных языках.

    Между словом, мыслью и той реальностью, с которой они связаны, нет тождества, здесь существует большой раз­рыв. Слово отражает лишь сущность предмета и не может раскрыть его многообразие, мысль охватывает большее число свойств предмета. В понятиях сознание, слово, реаль­ность — слово выполняет связующую роль между сознанием реальностью.

    Различием между сознанием и языком является дли­тельность и стабильность их существования.

    Мысль неустойчива, смертна. Слово стабильно и бес­смертно, оно является средством накопления и хранения знаний и их передачи.

    Сознание распространяется в мире с помощью языка.

    Мышление и язык возникли одновременно. Они явля­ются продуктом длительного социально-исторического процесса, развивались и обогащались под влиянием одних и тех же форм человеческого общения.

    Мышление и язык не тождественны. Язык имеет ту или иную физическую природу, он материален. Природа мыш­ления бестелесная. Его продукты — понятия, категории, су­ждения — являются идеальными.

    Связь сознания с языком проявляется в том, что возник­новение индивидуального сознания возможно, если человек включен в мир словесного языка.

    В речевом общении человек бессознательно усваивает логику мышления, и так же бессознательно формирует ос­новные присущие ему чувства.

    Богатство языка отдельной личности определяются его способностью к мышлению. Для людей творческих, мыс­лящих характерен богатый словарный запас. Чем богаче со­держание сознания и духовного мира человека, тем больше ему нужно знаков для его передачи, и, к сожалению, наобо­рот. Великий философ античности Сократ учил: «Заговори, и я скажу кто ты».

    О взаимосвязи мышления и языка

    Библиографическое описание:

    Аминев, Д. М. О взаимосвязи мышления и языка / Д. М. Аминев, Т. З. Назаров, Р. Р. Саниев. — Текст : непосредственный // Молодой ученый. — 2017. — № 5 (139). — С. 451-453. — URL: https://moluch.ru/archive/139/39114/ (дата обращения: 08.04.2022).

    

    О взаимосвязи мышления и языка

    Аминев Дамир Марселевич, студент;

    Назаров Тимур Зуфарович, доцент;

    Саниев Рамис Римович, студент

    Башкирский государственный аграрный университет (г. Уфа)

    Мышление является главным компонентом сознания. Его можно определить как способность человека обрабатывать информацию по логическим алгоритмам. Правда, в философии и психологии встречаются попытки расширительного толкования мышления путем введения терминов «невербальное мышление» [1], «визуальное мышление» [2] и т. п. Мы полагаем, что для обозначения указанных феноменов лучше было бы ввести другие термины.

    Мышление возникло в результате замены действий и предметов знаками, т. е. заместителями этих действий и предметов. И. П. Павлов называл этот механизм второй сигнальной системой. В сознании человека каждая вещь существует как бы в двух видах: в виде чувственного образа и имени вещи, обычно выражаемого через такой знак, как слово. Получается, что в психике человека есть компонент, который состоит только из знаков, связанных между собой по определенным правилам. Это и есть сфера мышления. Мысль отличается от чувственного образа двумя особенностями: 1) она есть обобщенная форма отражения мира. Например, понятие «дом» содержит в себе основные характеристики множества домов, безотносительно от их индивидуальных особенностей; 2) она есть опосредствованное через знаки отражение действительности: понятие «дом» есть имя, выраженное при помощи слова, записи на бумаге или жеста, имя, которое является репрезентантом множества домов.

    Озвученное мышление есть речь, которая является наиболее типичным выражением языка. Язык есть знаковая система, выполняющая функции общения, хранения информации, формирования и развития мышления. Основными единицами речи, как наиболее распространенного вида языка, являются слова, при помощи которых выражаются понятия. Наиболее эффективно функцию общения (коммуникативная функция) выполняет именно речь. В отдельных случаях общение может осуществляться с помощью жестов (язык глухонемых) или на искусственных языках. Для хранения и трансляции информации в большей степени используется письменный язык.

    Многие специалисты по изучению сознания склоняются к тому, что именно язык является одним из главных факторов формирования мышления. При этом они ссылаются на ряд известных фактов, подтверждающих, что языковая изоляция ребенка отрицательно сказывается на формировании его сознания.

    На существование связи между богатством языка и уровнем интеллекта показывают, в частности, результаты исследований народов, находящихся на родоплеменной стадии развития. Язык представителей таких племен насчитывает всего несколько сот слов, а интеллект близок к уровню интеллекта ребенка. Да и по активному словарю наших современников в определенной мере можно судить об их интеллекте! Как писали И. А. Ильф и Е. П. Петров, словарь Шекспира составлял 12 тысяч слов, словарь негра-людоеда из племени «Мумбо-Юмбо» насчитывал 300 слов, а знаменитая героиня «Двенадцати стульев» Эллочка Щукина легко обходилась тридцатью словами.

    Результаты клинических исследований сознания доказывают единство языка и мышления с другой стороны: ненормальная речь является признаком патологии мышления. На это указывают примеры речи или письма душевнобольных. Приведем в качестве примера один пример фрагмент заявления психически больного человека, который записал профессор А. Г. Спиркин: «В силу достоверных и неопровержимых документальных данных о получении насущного и переводу мощного, которые могут быть характеризованы как получение при закрытых герметически ушах двух с половиной под нос фиг, я остаюсь полностью и чересчур малодовольным и осмеливаюсь, набравшись храбрости, наступивши на правое дыхательное сердце, остаться без сестры Пашки Туберкульской и совершенно потерять имя ее» [3, с. 224–225].

    Причина тесной связи мышления и языка объясняется по-разному. Одна из распространенных на Западе точек зрения принадлежит американским ученым Э. Сепиру и Б. Уорфу. Они полагают, что характер и закономерности мышления человека определяются тем языком, которым он пользуется. Согласно авторам, картина мира человека обусловлена характером его языка. Человек, овладевая языком, неявно выделяет из единого потока информации о мире те фрагменты, которые обозначены в языке в виде отдельных высказываний. Происходит категоризация знания о мире. «Мы расчленяем природу в направлении, подсказанном нашим родным языком. Мы выделяем в мире явлений те или иные категории и типы совсем не потому, что они (эти категории и типы) самоочевидны; напротив, мир предстает перед нами как калейдоскопический поток впечатлений, который должен быть организован нашим сознанием, а это значит в основном — языковой системой, хранящейся в нашем сознании ˂…˃. Мы сталкиваемся, таким образом, с новым принципом относительности, который гласит, что сходные физические явления позволяют создать сходную картину вселенной только при сходстве или по крайней мере при соотносительности языковых систем», — пишут Э. Сепир и Б. Уорф [4, с 55].

    Эта концепция, получившая название лингвистической относительности, ставит мышление человека в полную зависимость от языка. Получается, что люди, пользующиеся разными языками, имеют разные представления о мире. Правда, концепция лингвистической относительности имеет две версии — строгая и нестрогая. Согласно первой, язык определяет мышление, и, соответственно, лингвистические категории ограничивают и определяют когнитивные категории. Согласно второй, мышление наряду с лингвистическими категориями формируется под влиянием традиций и отдельных видов неязыкового поведения. По нашему мнению, вторая версия более предпочтительна, т. к. социализация человека осуществляется не только при помощи языка.

    Но рациональное зерно во взглядах Сепира и Уорфа есть. В науке, например, характер и результаты исследований во многом определяются понятийным аппаратом, которым пользуется ученый. Но возникает вопрос: а чем определяются особенности самого языка? По всей видимости, на этот вопрос невозможен устраивающий науку ответ, если не обратиться к человеческой практике.

    Структура языка, согласно результатам ряда исследований, представляет собой превращенную схему практической деятельности человека (Э. В. Ильенков, Р. Ю. Рахматуллин и др.) [5; 6; 7; 8; 9]. А структура самой практики, в свою очередь, определяется особенностями объективной реальности. Выживание в мире невозможно без учета закономерностей этого мира. И мы в своей деятельности вынуждены считаться с этим.

    Свой опыт приспособления к закономерностям этого мира мы передаем через язык своим потомкам. Поэтому язык есть превращенная в знаковую форму (трансформированная в особый вид реальности) человеческая практика. Особенности внешнего мира, в котором живет человек, детерминируют характер его деятельности, а последний отражается в специфике языка. Язык же является важнейшим средством формирования сознания.

    Тезис «мышление есть отражение» наполняется теперь более сложным содержанием и может быть сформулирован как «мышление есть результат отражения через структуру практики и языка объективной реальности». Эту идею так называемого деятельностного подхода к мышлению и языку схематически можно выразить так: законы объективного мира → схема практического действия → структура языкового выражения практической ситуации → структуры мысли.

    Нужно, однако, заметить, что в философии и филологии существуют и другие мнения по поводу взаимосвязи языка и мышления, которые лежат в интервале от их полного отождествления (Ф. Шлейермахер) до полного отрицания непосредственной связи между ними (Ф. Э. Бенеке) [10].

    В религиозной философии и язык, и мышление рассматриваются как дар Бога людям для общения и способности выбрать единственно правильный путь, на который указывает Священное Писание [11; 12; 13; 14].

    Литература:

    1. Жинкин Н. И. Язык. Речь. Творчество. М.: Лабиринт, 1998. 366 с.
    2. Жуковский В. И., Пивоваров Д. В., Рахматуллин Р. Ю. Визуальное мышление в структуре научного познания // Красноярск: Изд-во Краснояр. ун-та, 1988. 184 с.
    3. Спиркин А. Г. Сознание и самосознание. М.: Политиздат, 1972. 303 с.
    4. Коул М., Скрибнер С. Культура и мышление. М.: Прогресс, 1977. 261 с.
    5. Ильенков Э. В. Диалектическая логика. М.: Политиздат 1984. 320 с.
    6. Рахматуллин Р. Ю. Об онтологических основаниях логического мышления // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2014. № 9–2 (47). С. 148–150.
    7. Rakhmatullin R. Reflection principle in scientific knowledge // Современный научный вестник. 2015. Т. 2. № 2. С. 35–38.
    8. Rakhmatullin R. Сonsciousness as a reflection // Nauka i studia. 2016. Т. 3. С. 947–950.
    9. Рахматуллин Р. Ю. Онтология права в призме деятельностного подхода // Вестник Уфимского юридического института МВД России. 2000. № 2. С. 40–42.
    10. Столетов А. И. Философия и поэзия: точки пересечения // Вестник Томского государственного педагогического университета. 2007. № 11. С. 18–24.
    11. Rakhmatullin R., Semenova E. Thomism of the unity of the religious and scientific knowledge // Nauka i studia. 2015. Т. 10. С. 288–291.
    12. Rakhmatullin R.Yu. The scientific and religious knowledge // News of Science and Education. 2016. Т. 8. № -1. С. 298–303.
    13. Рахматуллин Р. Ю., Семенова Э. Р. Религиозная философия: сущность и основные проблемы // Приднепровский научный вестник. 2016. Т. 10. С. 138–142.
    14. Nazarov T. Z., Semenova E. R. Sufi philosophy // Nauka i studia. 2016. Т. 10. С. 348–354.

    Основные термины (генерируются автоматически): язык, мышление, категория, лингвистическая относительность, мир, объективная реальность, особенность, слово, человеческая практика, чувственный образ.

    Взаимодействие языка, мышления и сознания Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

    УДК 802.0

    ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ЯЗЫКА, МЫШЛЕНИЯ И СОЗНАНИЯ © Е. А. Петрова

    Уфимский юридический институт МВД России Россия, Республика Башкортостан, 450092 г. Уфа, ул. Муксинова, 2.

    Тел.: +7 (347) 244 38 50.

    E-mail: [email protected] ru

    Статья посвящена проблемам логико-философского изучения языковых реалий. Ведущие тенденции развития языкознания связаны с различными аспектами описания эмпирического материала. На первое место выдвигаются вопросы взаимодействия языка, мышления и сознания, которые продолжают оставаться дискуссионными. Язык находится в тесных взаимоотношениях с мышлением, сознанием и логикой, поскольку он выражает не только конкретное содержание мысли (семантический уровень мышления), но и закрепляет логику мышления (логический уровень мышления). В работе предпринимается попытка интеграции данных об этом феномене, с позиций не только лингвистики, но и логики, психолингвистики и философии. В качестве исходных теоретических предпосылок исследования использовались труды видных отечественных и зарубежных ученых, занимающихся данной проблемой. Автор приходит к выводу, что существует диалектическое взаимодействие языка, мышления и сознания.

    Ключевые слова: языковое мышление, сознание, познавательная деятельность, антро-поцентричность, прецендентные феномены.

    Ведущие тенденции развития языкознания связаны с различными аспектами описания эмпирического материала. На первое место выдвигаются вопросы взаимодействия языка, мышления и сознания, результатом которого стала познавательная деятельность человека. Поэтому можно утверждать, что настоящий этап развития лингвистики отличается сменой научной парадигмы. Действительно, лингвистика приобрела новую динамику развития, общий вектор которого направлен в сторону расширения границ лингвистических исследований. Данные тенденции в развитии лингвистики и смежных с ней наук, например таких, как философия, логика, привели к необходимости переосмысления многих языковых явлений с учетом комплексного подхода к выявлению их сущности. Естественный язык отражает определенный способ восприятия и концептуализации мира. Выражаемые в нем значения складываются в некую единую систему взглядов, своего рода коллективную философию, которая навязывается в качестве облигаторной всем носителям языка [1, с. 235]. Язык является одним из средств выражения знаний о мире, те. проверенных общественноисторической практикой результатов познания действительности и адекватного ее отражения. Мы считаем, что изучение функционирования языка должно зиждиться на взаимодействии языка и мышления, языка и сознания, языка и культуры. Если говорить о взаимосвязи философии и лингвистики, то, пожалуй, языкознание наряду с науками о мышлении принадлежит к числу тех отраслей человеческого знания, которое обнаруживает наиболее тесные связи с данной наукой на всем протяжении. Сознательно или бессознательно, но любой лингвист исходит в своих исследованиях языка из определенной философской концепции о закономерностях бытия и познания. Поэтому изучение языка должно включать в себя все, что история и философия связывают с внутрен-

    ним миром человека. Рассмотрение языка как орудия мыслей и чувств есть основа подлинного языкового исследования. Согласно Гумбольдту, он побуждает через сообщение мысли к новым мыслям и потому требует действия духа, который оставляет в словах свой отпечаток. Основой концепции В. фон Гумбольдта служит учение о тождестве «духа народа» и его языка. Дух народа определяется как совокупность интеллектуальных ценностей и духовное своеобразие культуры народа. Данное определение основывается на учении Г егеля об абсолютной идее, которая является «субстанциональной основой мира», те. тождеством бытия и мышления, взятого в объективной форме. Данный подход переносится В. фон Гумбольдтом на язык: «Язык всеми тончайшими фибрами своих корней связан с народным духом»; «Язык представляет собой одну из тех причин, которые стимулируют общечеловеческую духовную силу к постоянной деятельности»; «Язык и духовные силы функционируют совместно и, в равной степени, составляют нераздельную деятельность разума» [2, с. 44]. При этом язык есть внешнее проявление духа народа. В. фон Гумбольдт создал знаковую теорию языка, согласно которой слово представляет собой знак отдельного понятия, но в то же время слово соединяет в себе звуковое оформление и понятийное. В своих работах В. Гумбольдт указывает на антропоцентричность языка. В. Гумбольдт полагает, что язык народа отражает его характер, а с другой стороны, духовные особенности того или иного народа влияют на появление специфических отличительных черт в языке, т. е. дух народа детерминирует мировоззрение, которое, в свою очередь, отражается в языке. Язык является «промежуточным миром» между народом и окружающей действительностью, т. е. выступает, своего рода, призмой, сквозь которую люди воспринимают реальный мир и составляют мнение об окружающих предметах и явлениях. По

    замечанию В. И. Постоваловой, у Гумбольдта язык не является простым; отражением окружающей действительности, человек интерпретирует эту действительность определенным образом [3, с. 91]. По Гумбольдту, «…разные языки — это не различные обозначения одного и того же предмета, а разные видения его». Путем многообразия языков непосредственно обогащается наше знание о мире и то, что нами познается в этом мире; одновременно расширяется; для нас и диапазон человеческого существования» [2, с. 378]. Данная точка зрения послужила базой как для теории лингвистической относительности Сепира-Уорфа, согласно которой язык определяет наше отношение к действительности, в то время как, способы осмысления реальности различны у разных народов, так и «неогумбольдтианства», постулирующего, что «язык превращает окружающий мир в идеи, вербализует мир»[4, с. 262].

    Цель логического анализа языка состоит в том, чтобы увидеть, как человек практически мыслит, какими формами языка и логики, как эти две разные формы взаимодействуют и каковы закономерности этого взаимодействия. Леонардо да Винчи однажды заметил, что наукой можно назвать только математически подтвержденное учение, но кроме математики ни одна наука не может обойтись и без логики. Как наука, логика имеет свой предмет изучения, отличный от предмета изучения других наук, в то же время каждая наука, в том числе и физика, используют в своих исследованиях законы и принципы логики. Такое особое положение логики вполне закономерно, т. к. логика представляет собой модель причинно-следственных связей, составляющих основу структурной организации как природных объектов и процессов, так и процессов мышления.

    Прежде, чем мы приступим непосредственно к рассмотрению поставленной нами задачи, остановимся на определении следующих понятий: язык, мышление, сознание. У швейцарского лингвиста Фердинанда Соссюра мы читаем: «язык — это, с одной стороны, социальный продукт речевой способности, с другой — совокупность необходимых условий, усвоенных общественным коллективом для осуществления этой способности у отдельных лиц. Язык есть система знаков, выражающих идеи…» [5, с. 137]. В свою очередь речевой способностью мы можем назвать деятельность, данную нам от природы, т.е. способность воспроизводить звуки. Определения мышления и сознания мы позаимствовали у психолога Л. Д. Столяренко: «Мышление — наиболее обобщенная и опосредованная форма психического отражения, устанавливающая связи и отношения между познаваемыми объектами.. Мышление позволяет с помощью умозаключения раскрыть то, что не дано непосредственно в восприятии [6, с. 178]. «Сознание -высшая, свойственная человеку форма обобщенного отражения объективных устойчивых свойств и закономерностей окружающего мира, формирования у человека внутренней модели внешнего мира, в ре-

    зультате чего достигается познание и преобразование окружающей действительности» [6, с. 228]. Таким образом, мышление является составляющей сознания и соответственно включено в его процессы.

    Итак, язык находится в тесных взаимоотношениях с мышлением и сознанием, поскольку он выражает не только конкретное содержание мысли (семантический уровень мышления), но и закрепляет логику мышления (логический уровень мышления). Язык как некий феномен уже в самом себе несет что-то от мышления под термином «семантики» [7, с. 354]. Справедливости ради, ряд ученых настаивает на том, что, нельзя познать законы языка, структуру языка, связи предложений без логики (Жинкин, Савченко, Колшанский, Горский, Комлев). Г. А. Брутян, например, различает в языке логическое и лингвистическое, которые находятся в диалектическом единстве [8, с. 87]. Каким бы языком мы не пользовались, мы в нашем мышлении обязательно проходим через два его уровня — логический и семантический. Согласно теории А. Ф. Лосева, «… язык не есть чистая логика. Он есть практическое мышление, извлекающее из объективной действительности те моменты, которые необходимы для общения людей, и те моменты из чистой логики, которые в результате сложнейшей модификации могут стать орудием разумного общения» [9, с. 29].

    Язык представляет собой непременное условие осуществления абстрактного, обобщенного мышления и рациональной ступени человеческого познания. Проблему языкового мышления и внутренних, собственных, законов развития и функционирования языка следует отнести, вне всяких сомнений, к числу «вечных» в лингвистике.[10, с. 215] На сегодняшний день она продолжает оставаться по-прежнему дискуссионной. От правильного понимания соотношения языка и мышления зависит правильное понимание сущности языка вообще и предложения в частности. Подход к названной проблеме предполагает уяснение обозначенных понятий «языкового мышления» и «внутренних законов языка». Одни ученые, так или иначе разделяющие положения теории «лингвистической относительности» и «языковой картины мира», наделяют язык, т. е. языковое мышление, креативными способностями, вверяя ему функции мыслящей материи [11, с. 35]. Язык в этом случае — ключ к познанию мира. Он сам создает представление о мире и, развиваясь по своим собственным законам, «навязывает» его носителям способ мышления. Вопрос внутреннего развития языка в этом случае оказывается очевидным. Нельзя не заметить, однако, что язык не является самодовлеющим феноменом, ибо он, прежде всего, призван репрезентировать результаты мыслительных процессов. По этой причине более убедительной и аргументированной представляется концепция, согласно которой мышление являет собой двухуровневую структуру, синтезирующую логическое и семантическое мышление. Согласно

    А. Т. Кривоносову, логические и семантические формы мысли — это разные уровни одного и того же мышления. Это закон бинарного, двухуровневого процесса мышления. Иначе говоря, семантическая форма, те. собственно языковая, — это поверхностный слой мышления, который является репрезентантом глубинного слоя, т.е. логического мышления. «Семантические и логические формы мышления — это видимая и подводная части айсберга: семантический уровень мышления — видимая и слышимая часть естественного языка в конкретных семантико-грамматических формах предложения; логический уровень — невидимая часть айсберга, которую мы не видим непосредственно, но которая живет в каждом слове (понятие) и в каждом предложении (суждение)» [7, с. 384]. Таким образом, языковое мышление есть способ сегментации концептуальной картины мира.

    К сказанному следует добавить, что абсолютизация одной из форм мышления нарушает соотношение общего (универсальные формы мышления) и отдельного (семантические формы мышления). Подчинение, точнее отождествление языковых форм с логическими формами определило, как известно, логическое направление в языкознании. Однако признание собственных законов развития и функционирования языка противоречит, по мнению некоторых исследователей, самому понятию «языковое сознание». А. Т. Кривоносов считает, что у языка нет и не может быть своих собственных законов, есть только законы мышления и история развития языкового или семантического мышления или языкового сознания. Признавая феномен языка в качестве оречевленного мышления, следует признать и наличие собственных языковых структур, объективирующих результаты мыслительной деятельности. Построение и функционирование этих структур должны иметь свои собственные закономерности. Не отрицая того бесспорного факта, что мысль ведет за собой язык, нельзя не оставить без внимания то обстоятельство, что логическое мышление выполняет функцию своеобразного контроля на глубинном уровне.

    Взаимодействие языка и сознания служит основой существования прецедентных феноменов в лингвокультурном сообществе. Прецедентные феномены функционируют в языке, за ними стоят когнитивные структуры, которые принадлежат сознанию, поэтому, проблема взаимосвязи языка и сознания является также одной из основополагающих. Действительно, поскольку предмет в процессе его осознания преломляется сквозь призму восприятия и рассудка, то мы знаем любой предмет лишь в том виде, какой он приобрел в результате такого преломления. Поэтому вещи, какими они даны в сознании нельзя сравнивать с вещами вне сознания, ибо невозможно сравнивать то, что есть в сознании с тем, чего в сознании нет. Прежде чем мы сможем сравнить свое представление с вещью, мы должны эту вещь осоз-

    нать, те. превратить в представление. В итоге мы всегда сравниваем и сопоставляем только представление с представлением, т. к. сравнивать и сопоставлять можно только однородные предметы.

    Как мы уже отмечали, сознание есть совокупность умственных процессов, обрабатывающих данные восприятий, поступающих в мозг. Человеческое сознание делится на две кардинальные области. Первая область — интеллектуальная, область мыслей. Вторая область — эмоциональная, область чувств. Мысли — суть элементы сознания, отражающие связи между явлениями. Чувства — суть элементы сознания, воплощающие нервные реакции на прямую или косвенную встречу организма с явлениями действительности. Между интеллектуальной и эмоциональной областями сознания устанавливается континуум, который можно осмыслить как область представлений с размытыми границами. Интеллектуальная область сознания непременно опосредуется языком. Это языковое сознание. Те эмоциональные элементы сознания, которые, входя в континуум представлений, приближаются к интеллектуальной области сознания, тоже опосредуются языком. Действующее языковое сознание, или мыслительная деятельность человека, доставляет ему профильтрованные языком сведения о мире. Поэтому можно утверждать, что картина мира есть «отражательное» интеллектуальное и пограничное ему чувственное содержание сознания, которое опосредовано языком.

    Традиционное понимание сознания восходит к теории отражения Аристотеля, и это приводит к аналогии с зеркалом, т.е. с чем-то пассивным, механически: фиксирующим любые изменения внешней среды, абсолютно не изменяющимся внутренне. Реальное сознание, отражая действительность, постоянно изменяется, трансформируется в соответствии с теми метаморфозами, которые происходят в окружающем мире. Кроме того, зеркало — самодостаточно, ему не требуются другие зеркала для функционирования, тогда как необходимым и достаточным признаком развития сознания является наличие других сознаний, что выражается в известном тезисе об общественном характере сознания, который уточняет первоначальную «отражательную» модель сознания.[12, с. 212] Следовательно, сознание — высшая, свойственная лишь человеку форма отражения объективной действительности, способ его отношения к миру и самому себе, опосредствованный всеобщими формами общественно-исторической деятельности людей. На всем протяжении мировоззренческой борьбы в науке наиболее острой и основной проблемой была и остается проблема сознания и его отношения к материи.

    Хотелось бы остановиться еще на одном моменте — о выдвижении и разработке идеи картины мира. Эта идея связывается, прежде всего, с известной «гипотезой Сепира-Уорфа», в контексте которой развернут принцип «лингвистической относительности» [13, с. 314]. Согласно этой гипотезе и принци-

    пу, строй рационального сознания, т. е. характер видения мира, у разноязычных народов различен, поскольку сознание, отражающее мир, детерминировано разными категориальными системами языков. Если же выйти за рамки указанной гипотезы и выработанного на ее основе понятия «картина мира», развиваемого в когнитивно-лингвистических исследованиях, то исток выделения данной картины по существу содержания нельзя не возвести к созданию учения о грамматике с ее частями речи, морфологическими категориями, синтаксическими функциями морфологических форм, функционально охарактеризованными структурами предложений («малых речей»). Все эти элементы языка изначально описывались как указатели соответствующих составных частей мироздания — предметов, явлений, их свойств и отношений. Не только понятийным, но и терминологически определенным предшественником гипотезы Сепира-Уорфа и принципа лингвистической относительности является учение Вильгельма фон Гумбольдта о «духе народа», — «духе», который отражен и воплощен в языке народа и непередаваем ни в каком «инонародном» воплощении. Особо отметим, что идея картины мира, поданная в принципиально ином ракурсе, прозрачно выступает в учении о так называемых «понятийных категориях», сформулированном замечательными мыслителями — датским языковедом, философом Отто Есперсеном и российским языковедом — философом, академиком И. И. Мещаниновым. Согласно этому учению, человеческое сознание, анализируя мир, вырабатывает отражающие его понятийные категории. Эти категории передаются в одних языках одними средствами, а в других языках иными (грамматическими, лексическими) средствами. Языковые средства — это техника выражения сознания, сами же понятия — его содержание. В системе понятий, хотя и в разных культурах, выявляется некая фундаментальная общность, объединяющая разноязычных людей в род человеческий [14, с. 189].

    Подведем итог. Ни в одной из гипотез, с которыми нам пришлось столкнуться нет мысли о том, что мышление, язык и сознание — это субстанции, существующие параллельно и не связанные друг с другом. Ни в одной из них нет указаний на то, что язык может существовать без мышления. Следовательно, мы можем сделать вывод, что, разнясь в оценке степени взаимного влияния мышления и языка, все вышеперечисленные исследователи едины в одном — разрозненные звуки становятся языком, только в том случае, если они исполняют функцию передачи (получения, отображения) информации носителем сознания (мышления). Мышление — не переработка информации, а деятельное, чувственно-предметное, целенаправленное изменение действительности в соответствии с ее собственной сущностью. Языковое мышление — измене-

    ние «идеализированных предметов», т. е. значений и смысла слов, знаков, символов и т.п. — есть только одна из форм действительного мышления человека. Сознание представляет собой единство психических процессов, активно участвующих в осмыслении человеком объективного мира и своего собственного бытия. Нельзя отождествлять сознание с языковым мышлением. Подсознательное сознание формируется деятельностью, чтобы в свою очередь влиять на эту деятельность, определяя и регулируя ее. В этом смысле сознание человека не только отражает объективный мир, но и творит его.

    Итак, сущность языка состоит в том, что ему невозможно дать характеристику, не выходя за пределы его самого. Язык находится в «диалектической связке — «действительность — мышление -сознание — логика — язык — речь — текст». Мир отражается не языком, а мышлением в логических формах фонем, графем, морфем, понятий, суждений, умозаключений». Так как для процесса мышления и процесса коммуникации важна не сама природная материя, а то, что лежит в ее основе, т. е. категории мышления, то язык, следовательно, с этой точки зрения есть тоже мышление.

    ЛИТЕРАТУРА

    1. Ю. Д. Апресян, В. Ю. Апресян, Е. Э. Бабаева,

    О. Ю. Богуславская, Т. В. Крылова, И. Б. Левонтина,

    A. В. Санников, Е. В. Урысон Языковая картина мира и системная лексикография // М.: Школа «Языки славянских культур», 2006. 910 с.

    2. Гумбольдт В. Фон. Язык и философия культуры. М.: Высшая школа, 1985. 451 с.

    3. В. И. Постовалова Наука о языке в свете идеала цельного знания // В книге «Язык и наука конца ХХ века». М.: Наука, 1998. 90-92 с.

    4. Уорф Б. Л. Отношение норм поведения и мышления к языку // Новое в лингвистике. Вып. 1. М., 1960. С. 255-285.

    5. Ф. де Соссюр. Курс общей лингвистики. Екатеринбург. Изд-во Уральского университета, 1998. 432 с.

    6. Столяренко Л. Д. Основы психологии. Учебное пособие. Ростов-на-Дону: Феникс, 2002. 447 с.

    7. Кривоносов А. Т. Мышление, язык и крушение мифов о «лингвистической относительности», «языковой картине мира» и «марксистско-ленинском языкознании». М. Нью-Йорк, 2006. 805 с.

    8. Брутян Г. А. Лингвистическое моделирование действительности и его роль в познании// Вопросы философии. 1972, №10. С. 94-102.

    9. Лосев А. Ф. О методах изложения математической лингвистики для лингвистов // Вопросы языкознания. 1965, №5. С. 13-30.

    10. Алефиренко Н. Ф. Современные проблемы науки о языке. Учебное пособие. М.: Флинта, 2005. 416 с.

    11. Блох М. Я. Концепт, понятие, термин и картина мира в философском Языкознании. // Вопросы языкознания. 2007, №6. С.34-36.

    12. Ф. М. Березин. Лингвистическая концепция

    B. Гумбольдта Уорфа. История лингвистических учений. М., 1984. 304 с.

    13. Сепир Эдвард. Избранные труды по языкознанию и культурологи. М., 1993. 665 с.

    14. Мещанинов И. И. Соотношение логических и грамматических категорий. Язык и мышление. М.: Наука, 1967. 352 с.

    Поступила в редакцию 15.02.2011 г.

    (PDF) Гипотеза вычислительного языка мышления

    4 | Страница

    Фодор и его сотрудники подробно предложили систематическую функцию с регулирующей

    структурой, которая неизбежно препятствует использованию собственного развития, ограничивая его использование более высокими

    (вычислительными) когнитивными функциями. Строго говоря, это выстрел в ногу для Фодора, поскольку его предпосылка

    исключает возможность того, что мысль возникает на более высоких уровнях, чем восприятие и двигательный контроль.

    Кроме того, Фодор ясно постановил, что L.O.T. является одновременно родным и семантически полным3, которым он,

    во всем понимании здравого смысла, просто не может быть.

    Итак, чтобы это было известно на раннем этапе, избегая, таким образом, любых аргументов, противоречащих диким заявлениям Фодора, пусть

    теперь будет заявлено, что гипотеза языка мысли будет относиться к текущей гипотезе о том, что некая форма

    «общего» лежащего в основе существует синтаксис, на котором основывается действие мышления и структурирование мыслей

    , однако, пусть также будет известно, что этот Л.O.T.H., хотя во многом похож на L.O.T. Фодора.

    , а не L.O.T. Фодора. и как таковая не должна подвергаться критике из-за ее изначально спекулятивных и

    сомнительных утверждений.

    При этом Раздел 1 будет состоять из трех подразделов. A – В этом подразделе будут рассмотрены

    аргумента, противоречащих обобщенному L.O.T.H. как функцию, а также представить коннекционистский аргумент

    в качестве основного аргумента против Л.O.T.H. B – В этом подразделе будет представлен основной обзор

    коннекционизма с изложением того, почему он является претендентом на аргумент структуры мышления. C – Этот подраздел

    иллюстрирует, почему (даже если коннекционизм остается действительным и/или истинным), что некоторая форма L.O.T.H. все еще необходима для

    сборки составных мыслительных основ в полные мыслительные структуры для того, чтобы оперировать ими

    синтаксически (что мы, очевидно, делаем).O.T.H.

    Прежде всего, основной аргумент против любого возможного Л.О.Т.Х. аргумент таков, что не существует прямого синтаксиса

    , который представляет, как L.O.T.H. может быть закодировано. В качестве одной из ключевых особенностей

    Fodor’s L.O.T. заключается в том, что он сводит «то, как» мысленные мысли сводятся к материальной структуре мозга4, поэтому феноменально важно «увидеть», как работает этот процесс кодирования. Поскольку ни одна текущая теория L.O.T.H.

    предлагает систематический синтаксис L.O.T.H. сам по себе, многие противники Л.О.Т.Х. Утверждение

    просто констатирует что-то вроде «Это не существует на самом деле, поэтому нет причин верить

    этому». Приняв БОЛЬШУЮ архитектуру, принятую C.L.O.T.H., можно напрямую разработать

    синтаксис материальных мозговых операций, который лежит в основе вычислительного синтаксиса C.L.O.T.H. и, таким образом,

    неотъемлемо сентенциальные операции L.O.T.H. которые могут существовать сверху.

    Во-вторых, в лучшем случае сомнительно делать вывод о том, что сентенциальный язык способен обеспечить

    операциональные чувства разума, квалиа сознания по отношению к указанному личному я5, без

    какого-то более высокого порядка операционального параметра . В то время как легко сделать вывод, что можно с помощью вычислений

    разработать сложение двух отдельных предложений и соединить их в единственное предложение (используя L.O.T),

    определенно нельзя избавиться от головной боли или изменить вкус винограда, думая один6.Ergo здесь

    — это (по крайней мере) определенный компонент мысли, который не может быть сведен к сентенциальному параметру (появится

    — хотя некоторые компоненты C.L.O.T.H могут решить эту проблему).

    В-третьих, при объяснении реальности зрительных процессов в уме начало группировки,

    сегментации и узнавания лучше всего не объясняются с помощью сентенциальных операторов, а вместо этого

    вычислительного процесса мозга7, который (таким образом) снова, лучше всего обслуживается рациональным C.Л.О.Т.Х. лежащий в основе

    Гипотеза языка мысли (Стэнфордская философская энциклопедия)

    1. Ментальный язык

    Что значит постулировать ментальный язык? Или сказать, что думает встречается на этом языке? Насколько «похож на язык» Менталез должен быть? Для решения этих вопросов мы выделим некоторые основные обязательства, которые широко распространены среди теоретиков LOT.

    1.1 Репрезентативная теория мышления

    Народная психология обычно объясняет и предсказывает поведение, цитируя психические состояния, включая убеждения, желания, намерения, страхи, надежды, и так далее.Чтобы объяснить, почему Мэри подошла к холодильнику, мы могли бы обратите внимание, что она считала, что в холодильнике есть апельсиновый сок и хотел пить апельсиновый сок. Психические состояния, такие как вера и желание называются пропозициональными установками . Они могут быть указаны используя словосочетания формы

    X считает, что p .

    X хочет, чтобы p .

    X означает, что p .

    X опасается, что p .

    и т.д.

    Заменив « p » предложением, мы указываем содержание психического состояния X . Пропозициональные установки имеют преднамеренность или aboutness : они о предмете. По этой причине их часто называют преднамеренными. указано .

    Термин «пропозициональная установка» принадлежит Расселу. (1918–1919 [1985]) и отражает предпочитаемый им анализ: пропозициональные установки – это отношения к предложения.Предложение – это абстрактная сущность, определяющая условие истинности . Для иллюстрации предположим, что Джон считает, что Париж находится к северу от Лондона. Тогда вера Джона есть отношение к предложение о том, что Париж находится к северу от Лондона , и это предложение верно, если и только если Париж находится к северу от Лондона. Помимо тезиса что пропозиции определяют условия истинности, мало соглашение о том, на что похожи предложения. Литература предлагает множество вариантов, в основном производных от теорий Фреге (1892 [1997]), Рассела (1918–1919 [1985]) и Витгенштейн (1921 [1922]).

    Фодор (1981: 177–203; 1987: 16–26) предлагает теорию пропозициональные установки, которые отводят центральную роль ментальным представления . А мысленное представление это умственный элемент с семантические свойства (такие как обозначение, или значение, или условие истинности и др.). Верить, что р , или надеяться, что p , или предполагается, что p , должен иметь соответствующее отношение к ментальному представлению, смысл которого в том, что p .За например, существует отношение вера* между мыслителями и ментальными представления, где следующее биусловие верно независимо от какое английское предложение можно заменить на « p »:

    X считает, что p тогда и только тогда, когда существует мысленное представление S такое, что X верит* S и S означает, что р .

    В общем:

    • (1) Каждое предложение отношение А соответствует уникальному психологическому отношению A* , где следующее биусловное выражение верно независимо от того, что первое предложение заменяет « p »: X Как что p если и только если есть ментальное представление S таким образом, что X имеет A * до S и S означает, что p .

    При таком анализе мысленные представления являются самыми непосредственными объектами. пропозициональных установок. Пропозициональная установка наследует семантические свойства, в том числе его условие истинности, от ментального представление, которое является его объектом.

    Сторонники (1) обычно ссылаются функционализм для анализа A *. Каждое психологическое отношение А * связано с отличительным функциональная роль : роль, которую S играет в вашем умственная деятельность на всякий случай несет A * до S .Когда указав, что значит верить* S , например, мы могли бы упомянуть, как S служит основой для выводных рассуждений, как оно взаимодействует с желаниями производить действия и так далее. Точный функциональные роли должны быть открыты научной психологией. Вслед за Шиффером (1981) обычно используется термин «ящик убеждений» как заполнитель для функциональной роли соответствует убеждению*: верить* S значит поместить S в ваша коробка убеждений. Аналогично для «шкатулки желаний» и т. д.

    (1) совместим с точкой зрения о том, что пропозициональные установки отношения к предложениям. Можно проанализировать словосочетание « S означает, что p » как включающее отношение между S и предложением, выраженным S . Это было бы затем следует, что кто-то, кто верит * S , стоит в психологически важное отношение к предложению, выраженному С . Фодор (1987: 17) использует этот подход. Он сочетает в себе приверженность ментальным представлениям с приверженностью к предложения.Напротив, Филд (2001: 30–82) склоняется к постулировать предложения при анализе « S означает, что р ». Он постулирует мысленные представления с семантическими свойств, но он не постулирует суждений, выраженных ментальным представления.

    Различие между типы и токены имеют решающее значение для понимания (1). Ментальное представление — это повторяемый тип, который может быть экземпляры в разных случаях. В современной литературе это обычно предполагается, что маркеры ментальной репрезентации неврологический.Для настоящих целей ключевым моментом является то, что ментальное репрезентации создаются ментальными событиями . Мы тут толковать категорию события в широком смысле, с тем чтобы включить как случаев (например, у меня формируется намерение выпить апельсиновый сок) и устойчивые состояния (например, мое давнее убеждение, что Авраам Линкольн был президентом США). Когда психическое событие e инстанцирует представление S , мы говорим, что S есть токеном и что e является токеном из S .Например, если я верю, что киты — млекопитающие, то мое убеждение (а ментальное событие) — это обозначение ментального представления, значение которого что киты млекопитающие.

    Согласно Фодору (1987: 17), мышление состоит из цепочек психических события, которые создают мысленные представления:

    • (2) Мыслительные процессы являются каузальными последовательностями токенов ментальных представления.

    Примером парадигмы является дедуктивный вывод: я перехожу от верить* предпосылкам верить* заключению.Первый умственный событие (моя вера* в предпосылки) вызывает второе (моя вера* в вывод).

    (1) и (2) естественным образом сочетаются друг с другом как пакет, который можно назвать репрезентативная теория мышления (РТТ). постулаты RTT мысленные представления, которые служат объектами пропозициональных отношения и которые составляют область мысли процессы. [1]

    RTT, как указано, требует квалификации. Есть четкий смысл, в котором вы верите, что на Юпитере нет слонов.Однако вы вероятно, никогда не рассматривал этот вопрос до сих пор. это неправдоподобно что ваша коробка убеждений ранее содержала мысленное представление с это означает, что на Юпитере нет слонов. Фодор (1987: 20–26) отвечает на такой пример, ограничивая (1) до основных ящиков . Основные случаи — это те, в которых пропозициональное фигура отношения как каузально действенный эпизод в психическом процесс. Ваше молчаливое убеждение, что на Юпитере нет слонов, не фигурировать в ваших рассуждениях или принятии решений, хотя это может прийти сделать это, если вопрос станет важным, и вы сознательно судите что на Юпитере нет слонов.Пока остается вера молчаливый, (1) не обязательно применять. В целом, говорит Фодор, преднамеренное психическое состояние, являющееся каузально действенным, должно включать явное маркировка соответствующей ментальной репрезентации. В слогане: «Нет преднамеренной причинно-следственной связи без явного представления» (Фодор 1987: 25). Таким образом, мы не должны истолковывать (1) как попытку добросовестный анализ неформального дискурса о пропозициональных установках. Фодор не стремится тиражировать народные психологические категории. Он направлен на выявление психических состояний, напоминающих пропозициональные отношения, высказанные в народной психологии, играют примерно роли в умственной деятельности, и это может способствовать систематическому теоретизирование.

    Деннет (1977 [1981]) обзор The Language of Мысль вызывает широко цитируемое возражение против RTT:

    .

    В недавней беседе с разработчиком шахматной программы Я слышал следующую критику конкурирующей программы: «она думает она должна вывести свою ферзя раньше». Это приписывает пропозициональное отношение к программе в очень полезном и прогностическом образом, поскольку, как сказал дизайнер, можно с пользой рассчитывать на гоняться за этой королевой по доске.Но при всем многообразии уровней явное представление, которое можно найти в этой программе, нигде не что-то примерно синонимично фразе «Я должен вывести свою ферзя рано» явно размечено. Уровень анализа, до которого примечание дизайнера относится к характеристикам программы, которые совершенно невинным образом являются эмерджентными свойствами вычислительные процессы, обладающие «технической реальностью». я не вижу оснований полагать, что отношение между разговором о вере и психологический разговор будет более прямым.

    В примере Деннета шахматная машина не явно представляют, что он должен вывести ферзя рано, но в в каком-то смысле он действует на основании убеждения, что он должен это делать. Аналог примеры возникают для человеческого познания. Например, мы часто следуем правилам дедуктивного вывода без явного представления правил.

    Чтобы оценить возражение Деннета, мы должны четко различать между ментальными представлениями и правилами, управляющими манипулированием ментальные представления (Фодор 1987: 25).RTT не требует этого каждое такое правило должно быть явно представлено. Некоторые правила могут быть явно представлены — мы можем представить себе систему рассуждений, которая явно представляет правила дедуктивного вывода, которым он соответствует. Но правила не обязательно должны быть явно представлены. Они могут просто быть неявным в операциях системы. Только тогда, когда консультация с правилом фигурирует как каузально действенный эпизод в умственной деятельности требует ли RTT, чтобы правило было явно представлены.Шахматная машина Деннета явно представляет шахматы конфигурации доски и, возможно, некоторые правила игры в шахматы частей. Он никогда не обращается к какому-либо правилу, подобному «Вытащите королеву». начало . По этой причине не следует ожидать, что машина явно представляет это правило, даже если правило в некотором смысле встроен в программу машины. Аналогично, типичный мыслители не обращаются к правилам вывода, когда занимаются дедуктивным вывод. Таким образом, RTT не требует, чтобы типичный мыслитель явно представляют собой правила вывода, даже если она им соответствует и в некоторых смысл молчаливо считает, что она должна соответствовать им.

    1.2 Композиционная семантика

    Естественный язык композиционный: сложный языковые выражения построены из более простых языковых выражений, а значение сложное выражение есть функция значений его составляющих вместе с тем, как эти составляющие объединены. Композиционная семантика систематически описывает, как семантические свойства сложного выражения зависят от семантического свойства его составляющих и то, как эти составляющие комбинированный.Например, условие истинности конъюнкции определяется следующим образом: конъюнкция истинна тогда и только тогда, когда оба конъюнкта истинный.

    Исторические и современные теоретики ЛОТ единодушны в том, что Менталез композиционный:

    Композиционность мысленных представлений (COMP) : Ментальные представления имеют композиционный семантика: сложные представления состоят из простых составляющих, и смысл сложного представления зависит от значения его составляющих вместе с избирательным округом структуру, в которой расположены эти составляющие.

    Ясно, что мысленный язык и естественный язык должны во многом различаться. важные респекты. Например, у Mentalese точно нет фонология. Он также может не иметь морфологии. Тем не менее, КОМП формулирует фундаментальное сходство. Так же, как естественно языке, менталез содержит сложные символы, поддающиеся семантическому анализ.

    Что значит для одного представления быть «составной частью» Другой? Согласно Фодору (2008: 108), «составная структура является разновидностью отношения часть/целое».Не все части языкового выражения являются составными частями: «Джон побежал» составляющая «Джон побежал, а Мэри прыгнула», но «Ран и Мэри» не является составной частью, потому что это не семантически интерпретируемый. Важным моментом для наших целей является что все составные части являются частями. Когда сложное представление обозначены, как и его части. Например,

    подразумевая, что \(P \amp Q\) требует наличия предложения в вашем коробка намерений… одна из частей которой является жетоном того самого введите это в поле намерения, когда вы намереваетесь это \(P\), и другая часть которого является токеном того же типа, что и в поле намерения, когда вы намереваетесь это \(Q\).(Фодор 1987: 139)

    В более общем смысле: ментальное событие \(e\) создает сложную ментальную представление только в том случае, если \(e\) инстанцирует все составные части представления. В этом смысле \(e\) само имеет внутреннюю сложность.

    Сложность психических событий играет здесь решающую роль, как подчеркивалось Фодор в следующем отрывке (1987: 136):

    Практически все думают, что объекты интенциональных состояний в некотором роде сложны… [Например], во что вы верите, когда вы считаете, что \(P \amp Q\) есть… нечто составное, чье элементами являются, как могло бы быть, утверждением, что P и предположение, что Q .Но (предполагаемая) сложность интенциональный объект психического состояния, конечно, не влечет за собой сложность самого психического состояния… LOT утверждает, что что ментальных состояний — и не только их пропозициональные объекты — обычно имеют составляющую структуру .

    Многие философы, в том числе Фреге и Рассел, рассматривают предложения как структурированные сущности. Эти философы применяют модель часть/целое к предложений, но не обязательно к ментальным событиям, во время которых мыслители развлекаются предложениями.LOTH, разработанный Фодором, применяется модель часть/целое к самим ментальным событиям:

    здесь речь идет о сложности психических явлений, а не о просто сложность предложений, которые являются их интенциональными объекты. (Фодор 1987: 142)

    При таком подходе ключевым элементом LOTH является тезис о том, что ментальное события имеют семантически релевантную сложность.

    Современные сторонники LOTH поддерживают RTT+COMP. Исторический сторонники также считали что-то поблизости (Normore 1990, 2009 г.; Panaccio 1999 [2017]), хотя конечно не использовали современной терминологией для формулирования своих взглядов.Мы можем рассматривать RTT+COMP как минималистская формулировка LOTH, имея в виду, что многие философы использовали фразу «язык мысли гипотеза» для обозначения одного из наиболее сильных обсуждаемых тезисов ниже. Как и подобает минималистской формулировке, RTT+COMP оставляет нерешенными многочисленные вопросы о природе, структуре и психологической роли менталезских выражений.

    1.3 Логическая структура

    На практике теоретики ЛОТ обычно придерживаются более конкретного взгляда на композиционная семантика для Mentalese.Они утверждают, что Mentalese выражения имеют логическая форма (Фодор 2008: 21). Более в частности, они утверждают, что Mentalese содержит аналоги знакомые логические связки ( и , или , не , если-то , некоторые , все , ). Итеративное применение логических связок порождает сложные выражения из более простых выражений. Смысл в лог. сложное выражение зависит от значений его частей и от его логическая структура.Таким образом, теоретики ЛОТ обычно поддерживают доктрину по следующим строкам:

    Логически структурированные мысленные представления (ЛОГИКА) : Некоторые ментальные представления имеют логические структура. Композиционная семантика этих ментальных репрезентации напоминает композиционную семантику логически структурированные выражения на естественном языке.

    Средневековые теоретики ЛОТ использовали силлогистическую и пропозициональную логику для проанализируйте семантику менталезского языка (King 2005; Normore 1990).Вместо этого современные сторонники используют исчисление предикатов , который был открыт Фреге (1879 [1967]) и чья семантика была впервые систематически сформулирован Тарским (1933 [1983]). Вид что ментальский язык содержит примитивные слова, в том числе сказуемые, единичные термины и логические связки — и что эти слова объединяются в сложные предложения, управляемые чем-то вроде Семантика исчисления предикатов.

    Понятие ментальского слова примерно соответствует интуитивное представление о концепции .На самом деле Фодор (1998: 70) истолковывает понятие как ментальное слово вместе с его значением. Например, мыслитель имеет понятие о кошке только в том случае, если она имеет в своем репертуар — менталезское слово, обозначающее кошек.

    Логическая структура — это лишь одна из возможных парадигм структуры мысленные представления. Человеческое общество использует широкий спектр непредметные представления, включая изображения, карты, диаграммы, и графики. Представления без предложений обычно содержат части организованы в композиционно значимую структуру.Во многих случаях, не очевидно, что полученные комплексные представления имеют логическая структура. Например, карты не содержат логических связки (Фодор 1991: 295; Милликен 1993: 302; Пилишин 2003: 424–425). И не очевидно, что они содержат предикаты (Camp 2018; Rescorla 2009c), хотя некоторые философы утверждают, что да (Blumson 2012; Casati и Варзи 1999; Кулвицкий 2015).

    Теоретики часто постулируют ментальные репрезентации, которые соответствуют COMP, но которым не хватает логической структуры.Британские эмпирики постулировали идей , которые они охарактеризовали в широком образном смысле. Они подчеркивали, что простые идеи могут объединяться в сложные идеи. Они считали, что репрезентативный смысл сложной идеи зависит относительно репрезентативного значения его частей и того, как эти части сочетаются. Так они приняли КОМП или что-то близкое к этому (в зависимости от того, какой именно «избирательный округ» составляет к). [2] Они не говорили подробно, как предполагалось соединение идей. работать, но образная структура кажется парадигмой, по крайней мере, некоторые пассажи.ЛОГИКА не играет существенной роли в их сочинения. [3] Частично вдохновлен британскими эмпириками Принцем (2002) и Барсалу. (1999) анализируют познание с точки зрения образных представлений. производное от восприятия. Армстронг (1973) и Брэддон-Митчелл и Джексон (2007) предполагает, что пропозициональные установки являются отношениями, а не отношениями. к мысленным предложениям, но к ментальным картам аналогичны в важных относительно обычных конкретных карт.

    Одна из проблем, с которой сталкиваются имажинистские и картографические теории мышления, заключается в следующем. что пропозициональные установки часто логически сложны (например,г., Джон считает , что если Пласидо Доминго не поет, то и Густаво Дудамель будет дирижировать, иначе концерт будет отменен ). Изображения и карты, кажется, не поддерживают логические операции: отрицание карты — это не карта; дизъюнкция двух карт не является карта; аналогично для других логических операций; и аналогично для изображений. Учитывая, что изображения и карты не поддерживают логические операции, теории которые анализируют мысль исключительно образно или картографически будет изо всех сил пытаться объяснить логически сложные пропозициональные отношения. [4]

    Здесь есть место для плюралистической позиции, позволяющей представления разного рода: некоторые с логической структурой, некоторые более аналогичны изображениям, картам, диаграммам и т. д. плюралистическая позиция широко распространена в когнитивной науке, которая постулирует ряд форматов ментальной репрезентации (Block 1983; Camp 2009; Johnson-Laird 2004: 187; Кослин 1980; Макдермотт 2001: 69; Пинкер 2005: 7; Сломан 1978: 144–76). Сам Фодор (1975: 184–195) предлагает точку зрения на какие образные ментальные представления сосуществуют рядом, и взаимодействовать с логически структурированными выражениями Mentalese.

    Учитывая выдающуюся роль логической структуры в исторической и современное обсуждение менталезского языка, можно было бы принять ЛОГИКУ за окончательное от LOTH. Можно утверждать, что мысленные представления составляют ментальный язык только в том случае, если они имеют логические структура. Нам нет нужды оценивать достоинства этого терминологического выбор.

    2. Объем LOTH

    РТТ касается пропозициональных установок и психических процессов, в которых они фигурируют, такие как дедуктивный вывод, рассуждение, принятие решений, и планирование.Он не касается восприятия, двигательного контроля, воображение, сновидение, распознавание образов, лингвистическая обработка или любая другая умственная деятельность, отличная от высокоуровневого познания. Следовательно акцент на языке мысли : системе ментального представления, лежащие в основе мышления, в отличие от восприятия, воображение и т. д. Тем не менее разговор о ментальном языке обобщает естественно от высокоуровневого познания к другим психическим явлениям.

    Восприятие — хороший пример.Система восприятия преобразует проксимальные сенсорные стимуляции (например, стимуляцию сетчатки) в перцептивные оценки условий окружающей среды (например, оценки форм, размеров, цветов, местоположений и т. д.). Гельмгольц (1867 [1925]) предположил, что переход от проксимального сенсорного ввода к перцептивному оценки показывают бессознательное умозаключение , аналогичное в ключе относительно высокоуровневого сознательного вывода, еще недоступного для сознание. Предложение Гельмгольца лежит в основе современная перцептивная психология , которая строит подробные математические модели бессознательного перцептивного вывода (Knill & Ричардс 1996; Рескорла 2015).Фодор (1975: 44–55) утверждает, что эта программа научных исследований предполагает мысленные представления. Представления участвуют в бессознательных умозаключениях или подобные умозаключениям переходы, выполняемые перцептивным система. [5]

    Навигация — еще один хороший пример. Толмен (1948) выдвинули гипотезу, что крысы ориентируются, используя когнитивную карту : ментальную представления, которые представляют макет пространственной среды. Гипотеза когнитивной карты, выдвинутая в период расцвета бихевиоризм, поначалу встретил большое презрение.Это осталось краем позиции еще в 1970-х годах, спустя много времени после упадка бихевиоризма. В конце концов, все больше поведенческих и нейрофизиологических данных одержали победу. много новообращенных (Gallistel 1990; Gallistel & Matzel 2013; Jacobs и Мензель 2014; О’Киф и Надель, 1978 г.; Вайнер и др. 2011). Хотя некоторые исследователи по-прежнему настроены скептически (Mackintosh 20002), в настоящее время существует широкий консенсус в отношении того, что млекопитающие (и, возможно, даже некоторые насекомые) ориентируются, используя мысленные представления о пространственном расположении. Rescorla (2017b) резюмирует аргументы в пользу когнитивных карт и обзоров. некоторые их основные свойства.

    В какой степени мы должны ожидать перцептивных репрезентаций и когнитивные карты, чтобы они напоминали мысленные представления, фигурирующие в высокоуровневая человеческая мысль? Принято считать, что все эти умственные изображения имеют композиционную структуру. Например, система восприятия может связать воедино представление о форме и представление размера для формирования сложного представления о том, что объект имеет определенную форму и размер; репрезентативный импорт комплексное представление систематически зависит от репрезентативный импорт представлений компонентов.С другой стороны, неясно, имеют ли перцептивные репрезентации что-либо напоминающая логическую структуру , включая даже предикативную структура (Burge 2010: 540–544; Fodor 2008: 169–195). Ни очевидно ли, что когнитивные карты содержат логические связки или предикаты (Rescorla 2009a, 2009b). Перцептивная обработка и нечеловеческая навигация, конечно же, не создает мысленных процессы, которые будут использовать предполагаемую логическую структуру. В в частности, они, кажется, не реализуют дедуктивный вывод.

    Эти наблюдения служат оружием для плюрализма в отношении представительский формат. Плюралисты могут постулировать одну систему композиционно структурированные ментальные представления для восприятия, еще один для навигации, еще один для высокоуровневого познания и так далее. Разные репрезентативные системы потенциально имеют разные композиционные механизмы. Как указано в раздел 1.3, Плюрализм занимает видное место в современной когнитивной науке. Плюралисты сталкиваются с некоторыми насущными вопросами. Какой композиционный механизмы фигурируют в каких психологических областях? Который какие репрезентативные форматы поддерживают какие мыслительные операции? Как разные форматы представления взаимодействуют друг с другом? В дальнейшем исследования, соединяющие философию и когнитивную науку, необходимы для решать такие вопросы.

    3. Умственные вычисления

    Современные сторонники LOTH обычно поддерживают вычислительная теория разума (CTM), в которой утверждается, что разум — это вычислительная система. Некоторые авторы используют фразу «язык мысли гипотеза», так что он по определению включает CTM как одну составная часть.

    В основополагающем вкладе Тьюринг (1936) представил то, что сейчас называется в Машина Тьюринга: абстрактная модель идеализированных вычислений устройство. Машина Тьюринга содержит центральный процессор, управляемый точные механические правила, которые манипулируют символами, начертанными вдоль линейный массив ячеек памяти.Впечатлен огромной силой формализм машины Тьюринга, многие исследователи стремятся построить вычислительные модели основных психических процессов, включая рассуждение, принятие решений, решение проблем. Это предприятие распадается на две основные ветви. Первая ветка искусственная интеллект (ИИ), целью которого является формирование «мышления машины». Здесь цель прежде всего инженерная один — построить систему, которая реализует или, по крайней мере, имитирует мысли — без малейшей претензии на то, чтобы уловить, как человеческий разум работает.Вторая ветвь, вычислительная психология , направлена ​​на строить вычислительные модели психической деятельности человека. ИИ и вычислительная психология возникла в 1960-х годах как важнейшие элементы в новой междисциплинарной инициативе когнитивная наука, которая изучает разум, опираясь на психологию, информатику (особенно ИИ), лингвистика, философия, экономика (особенно игра теория и поведенческая экономика), антропология и нейробиология.

    С 1960-х до начала 1980-х вычислительные модели, предлагаемые в психология была в основном моделями в стиле Тьюринга.Эти модели воплощают в себе точка зрения, известная как классическая вычислительная теория разума (ЦКТМ). Согласно CCTM, разум представляет собой вычислительную систему, подобную в важных отношениях с машиной Тьюринга, а также некоторые основные ментальные процессы — это вычисления, во многом сходные с вычислений, выполняемых машиной Тьюринга.

    CCTM прекрасно сочетается с RTT+COMP. Вычисление в стиле Тьюринга оперирует символами, поэтому любые мысленные вычисления в стиле Тьюринга должны оперируют ментальными символами.Суть RTT+COMP заключается в постулировании ментальные символы. Фодор (1975, 1981) выступает за RTT+COMP+CCTM. Он держит что некоторые основные психические процессы представляют собой вычисления в стиле Тьюринга над Ментальные выражения.

    Можно одобрить RTT+COMP, не одобряя CCTM. Устанавливая систему композиционно структурированных мысленных представлений не возьмем на себя обязательство сказать, что операции над представлениями вычислительный . Исторические теоретики ЛОТ не могли даже сформулировать CCTM по той простой причине, что формализм Тьюринга не обнаружено.В современную эпоху Харман (1973) и Селларс (1975) поддерживают что-то вроде RTT+COMP, но не CCTM. Хорган и Tienson (1996) поддерживает RTT+COMP+CTM, но не C CTM, т.е. классический СТМ. Они предпочитают версию CTM, основанную на коннекционизм, альтернатива вычислительная среда, которая отличается весьма значительно отличается от подхода Тьюринга. Таким образом, сторонники RTT+COMP не обязательно должен принимать тот факт, что умственная деятельность создает экземпляры Вычисление в стиле Тьюринга.

    Fodor (1981) сочетает RTT+COMP+CCTM с точкой зрения, которую можно назвать формально-синтаксическая концепция вычислений (FSC).Согласно FSC, вычисление манипулирует символами в силу их формальные синтаксические свойства, но не их семантические свойства.

    FSC черпает вдохновение из современной логики, которая подчеркивает формализация дедуктивных рассуждений. Для оформления мы укажите формальный язык , компонент которого лингвистический выражения индивидуализируются несемантически (например, их геометрические фигуры). Мы описываем выражения как части формальных синтаксис, без учета того, что означают выражения.Мы затем укажите правила вывода в синтаксическом, несемантическом термины. Хорошо подобранные правила вывода приведут истинные посылки к истинным. выводы. Комбинируя формализацию с вычислениями в стиле Тьюринга, мы можем построить физическую машину, которая манипулирует символами исключительно на основе формальный синтаксис символов. Если мы запрограммируем машину на реализовать соответствующие правила вывода, то его синтаксические манипуляции превратят истинные посылки в истинные выводы.

    CCTM+FSC говорит, что разум — это формальная синтаксическая вычислительная система: умственная деятельность состоит в вычислении над символами с формальными синтаксические свойства; вычислительные переходы чувствительны к формальные синтаксические свойства символов, но не их семантика. характеристики.Ключевой термин «чувствительный» довольно неточен, допуская некоторую свободу действий в отношении точного импорта CCTM+FSC. Интуитивно картина такова, что формальный синтаксис ментального символа а не его семантика определяет, как умственные вычисления манипулирует им. Разум — это «синтаксический двигатель».

    Фодор (1987: 18–20) утверждает, что CCTM+FSC помогает пролить свет на важнейшая черта познания: семантическая связность . Для по большей части наше мышление не движется случайным образом от мысли к мысль.Скорее, мысли причинно связаны таким образом, что уважает их семантику. Например, дедуктивный вывод истинные убеждения к истинным убеждениям. В более общем плане мышление имеет тенденцию уважать эпистемологические свойства, такие как основание и степень подтверждение. Таким образом, в некотором смысле наше мышление склонно согласовываться с смысловые отношения между мыслями. Как достигается семантическая согласованность? Как нашему мышлению удается отслеживать семантические свойства? КТМ+FSC дает один возможный ответ. Он показывает, как физическая система работает в в соответствии с физическими законами может выполнять вычисления, которые когерентно отслеживать семантические свойства.Рассматривая разум как управляемый синтаксисом машины, мы объясняем, как ментальная деятельность достигает семантической связности. Тем самым мы отвечаем на вопрос: Как рациональность механически возможно ?

    Аргумент Фодора убедил многих исследователей в том, что CCTM+FSC решительно продвигает наше понимание отношения ума к физический мир. Но не все согласны с тем, что CCTM+FSC адекватно интегрирует семантику в каузальный порядок. Общее беспокойство состоит в том, что формальная синтаксическая картина опасно приближается к эпифеноменализм (Block 1990; Kazez 1994).Предтеоретически, семантические свойства психических состояний кажутся очень важными для ментального и поведенческие результаты. Например, если у меня возникнет намерение пройти в продуктовый магазин, то тот факт, что мое намерение касается продуктовый магазин, а не почта помогает объяснить, почему я иду пешком продуктовый магазин, а не почта. Бердж (2010) и Пикок (1994) утверждает, что теоретизирование когнитивной науки также приписывает причинное и объяснительное значение семантическим свойствам. беспокоит то, что CCTM+FSC не может учесть причинно-следственную и объяснительную важность семантических свойств, потому что он изображает их как каузально не имеет значения: формальный синтаксис, а не семантика, управляет умственными вычислениями вперед.Семантика выглядит эпифеноменальной, а синтаксис выполняет всю работу (Стич, 1983).

    Фодор (1990, 1994) тратит много энергии, пытаясь смягчить Эпифеноменалист беспокоит. Продвижение подробной теории отношений между синтаксисом ментала и семантикой ментала, он настаивает на том, что FSC может учитывать причинную и объяснительную релевантность семантических свойств. Лечение Фодора считается проблематичным (Arjo 1996; Айдеде 1997b, 1998; Айдеде и Роббинс 2001; Перри 1998; Принц 2011; Wakefield 2002), хотя Руперт (2008) и Шнайдер (2005) поддерживают несколько схожие позиции.

    Отчасти в ответ на опасения эпифеноменалистов некоторые авторы рекомендуют что мы заменяем FSC альтернативной семантической концепцией вычислений (Блок, 1990; Бердж, 2010: 95–101; Фигдор, 2009; О’Брайен и Опи, 2006 г.; Пикок 1994, 1999; Рескорла 2012а). Сторонники семантических вычислений утверждают, что вычислительные переходы иногда чувствительны к семантическим свойствам, возможно, в дополнение к синтаксические свойства. В частности, специалисты по семантическим вычислениям настаивают на том, что умственные вычисления иногда чувствительны к семантика.Таким образом, они отвергают любое предположение, что разум является «синтаксический двигатель» или что умственные вычисления чувствительны только к формальным синтаксис. [6] Чтобы проиллюстрировать это, рассмотрим ментальный союз. Этот ментальный символ выражает таблицу истинности для соединения. По семант. вычислители, значение символа имеет значение (как причинно и объяснительно) к механическим операциям над ним. Что символ выражает таблицу истинности для соединения, а не, скажем, дизъюнкция влияет на ход вычислений.Поэтому мы должны отвергнуть любое предположение о том, что мысленные вычисления чувствительны к синтаксические свойства символа, а не его семантика характеристики. Утверждение не в том, что мысленное вычисление явно представляет семантических свойства ментальных символов. Все стороны согласен, что в общем-то нет. Внутри нет гомункула ваша голова интерпретирует ваш мысленный язык. Претензия скорее в том, что семантические свойства влияют на то, как происходит умственное вычисление. (Сравните: импульс бейсбольного мяча, брошенного в окно, причинно влияет на то, разобьется ли окно, даже если окно не явно представляют импульс бейсбольного мяча.)

    Сторонники семантической концепции расходятся во мнениях относительно того, как именно они приукрасить основное утверждение о том, что некоторые вычисления «чувствителен» к семантическим свойствам. Они также отличаются их отношение к CCTM. Block (1990) и Rescorla (2014a) сосредотачиваются на CCTM. Они утверждают что семантические свойства символа могут воздействовать на механические операции, выполняемые вычислительной системой в стиле Тьюринга. В Напротив, О’Брайен и Опи (2006) отдают предпочтение коннекционизму, а не ЦКТМ.

    Теоретики, отвергающие FSC, должны отвергнуть объяснение Фодора семантическая связность.Какое альтернативное объяснение они могут предложить? Так до сих пор этому вопросу уделялось относительно мало внимания. Рескорла (2017a) утверждает, что специалисты по семантическим вычислениям могут объяснить семантические когерентность и одновременно избегать эпифеноменалистских опасений, вызывая нейронную реализацию семантически чувствительного ментального вычисления.

    Изложение Фодора иногда предполагает, что CTM, CCTM или CCTM+FSC является определяющим для LOTH (1981: 26). Но не каждый, кто одобряет RTT+COMP одобряет CTM, CCTM или FSC.Можно постулировать ментальный язык, не соглашаясь с тем, что ментальная деятельность вычислительным, и можно постулировать умственные вычисления над умственными языке, не соглашаясь с тем, что вычисления чувствительны только к синтаксические свойства. Для большинства целей не важно, мы рассматриваем CTM, CCTM или CCTM+FSC как определение LOTH. Более важный заключается в том, что мы отслеживаем различия между доктринами.

    4. Аргументы в пользу LOTH

    Литература предлагает множество аргументов в пользу LOTH.В этом разделе представлены четыре влиятельных аргумента, каждый из которых абдуктивно поддерживает LOTH ссылаясь на его объяснительные преимущества. Раздел 5 обсуждает некоторые видные возражения против четырех аргументов.

    4.1 Аргумент из практики когнитивной науки

    Fodor (1975) защищает RTT+COMP+CCTM, апеллируя к научным данным. практика: наша лучшая когнитивная наука постулирует ментальное мышление в стиле Тьюринга. вычисления над выражениями Mentalese; следовательно, мы должны принять что умственное вычисление оперирует ментальными выражениями.Фодор развивает свою аргументацию, изучая подробные тематические исследования, в том числе восприятие, принятие решений и лингвистическое понимание. Он утверждает что в каждом случае вычисления над ментальными представлениями играют важную роль. центральная объяснительная роль. Аргумент Фодора получил широкую огласку. как убедительный анализ тогдашней когнитивной науки.

    При оценке поддержки LOTH когнитивной наукой крайне важно укажите, какую версию LOTH вы имеете в виду. Конкретно, установление того, что определенные психические процессы воздействуют на психические представлений недостаточно для установления RTT.Например, можно признать, что ментальные репрезентации фигурируют в восприятии и животных навигации, но не в высокоуровневом человеческом познании. Галлистел и Кинг (2009) защищают COMP+CCTM+FSC с помощью ряда (в основном нечеловеческих) эмпирические тематические исследования, но они не поддерживают RTT. Они сосредоточены на относительно низкоуровневые явления, такие как навигация животных, без обсуждение человеческого принятия решений, дедуктивного вывода, проблемы решение или другие когнитивные феномены высокого уровня.

    4.2 Аргумент продуктивности мысли

    В течение своей жизни вы будете развлекать только конечное число мысли.В принципе, однако, существует бесконечно много мыслей, которые вы можете может развлекать. Рассмотрим:

    Мэри дала пробирку дочери Джона.

    Мэри дала пробирку дочери дочери Джона.

    Мэри дала пробирку дочери Джона. дочь дочери.

    Обычно мораль заключается в том, что у вас есть компетенция для развлекать потенциальную бесконечность мыслей, даже если ваш производительность ограничена биологическими ограничениями памяти, внимание, способность к обработке и так далее.В лозунге: мысль есть производительный .

    RTT+COMP прямо объясняет производительность. Мы постулируем конечная база примитивных менталезских символов, наряду с операциями для объединение простых выражений в сложные выражения. Итеративный применение операций сложения генерирует бесконечный массив мысленных предложений, каждое из которых в принципе находится в пределах вашего когнитивного репертуар. Обозначая мысленное предложение, вы развлекаете мысль выражается им. Это объяснение использует рекурсивный характер композиционные механизмы для создания бесконечного множества выражений из конечная база.Таким образом, это проливает свет на то, как конечные существа, такие как мы сами способны развлекать потенциальную бесконечность мыслей.

    Фодор и Пилишин (1988) утверждают, что, поскольку RTT+COMP обеспечивает удовлетворительное объяснение производительности, у нас есть веская причина принять РТТ+КОМП. Потенциальное беспокойство по поводу этого аргумента состоит в том, что он основан на бесконечная компетенция, никогда не проявляющаяся в реальных действиях. Можно было бы отбросить предполагаемую бесконечную компетенцию как идеализация, которая, возможно, удобна для определенных целей, не нуждаются в объяснении.

    4.3 Аргумент от систематичности мысли

    Существуют систематические взаимосвязи между мыслями, которые мыслитель может развлекать. Например, если вы можете принять во внимание мысль, что Джон любит Мэри, то вы также можете думать, что Мэри любит Джон. Систематичность выглядит важнейшим свойством человеческого мышления и поэтому требует принципиального объяснения.

    RTT+COMP дает убедительное объяснение. Согласно RTT+COMP, ваш способность принять мысль о том, что p зависит от вашего способность выдерживать соответствующие психологические отношения с менталезом предложение S , смысл которого в том, что p .Если вы можете думаете, что Джон любит Мэри, тогда ваша внутренняя система ментального репрезентации включают мысленное предложение, которое Джон любит Мария, составленная из мысленных слов Иоанна, любит и Мэри сочетаются правильным образом. Если у вас есть возможность стоять в психологическое отношение A * к Джону любит Мэри, тогда у тебя также есть способность стоять в отношениях A* к четкому мысленному предложению, которое любит Мэри Джон. Составляющие слова Джон, любит, и Мэри делают один и тот же семантический вклад в оба мысленных предложения (Джон обозначает Иоанна, любит обозначает любовные отношения, а Мария обозначает Мэри), но слова расположены в разных структурах избирательного округа. так что предложения имеют разное значение.В то время как Джон любит Мэри означает, что Джон любит Мэри, Мэри любит Джона означает, что Мария любит Джона. По стоя в отношении A * к приговору Марии любит Джона, вы допускаете мысль, что Мэри любит Джона. Таким образом, способность думать, что Джон любит Мэри, влечет за собой способность думаю, что Джон любит Мэри. Для сравнения, способность думать, что Джон любит Мэри не влечет за собой способности думать, что киты млекопитающих или способность думать, что \(56 + 138 = 194\).

    Fodor (1987: 148–153) поддерживает RTT+COMP, ссылаясь на его способность объяснить систематичность.В отличие от аргумента производительности, аргумент систематичности не зависит от бесконечных идеализаций которые превосходят конечную производительность. Обратите внимание, что ни один аргумент не дает любая прямая поддержка CTM. Ни в одном аргументе даже не упоминается вычисление.

    4.4 Аргумент от системности мышления

    Существуют систематические взаимосвязи, среди которых умозаключения мыслителя может рисовать. Например, если вы можете вывести p из p и q , тогда вы также можете вывести м из м и п .Системность мышления требует объяснения. Почему это что мыслители, которые могут вывести p из p и q также может вывести м из м и н ?

    RTT+COMP+CCTM дает убедительное объяснение. Во время вывода из p и q к p , вы переходите от веры* мысленного предложение \(S_1 \amp S_2\) (что означает , что p и q ) для полагая* мысленное предложение \(S_{1}\) (что означает, что p ).Согласно CCTM, переход включает в себя манипулирование символами. А механическая операция отделяет конъюнкт \(S_{1}\) от соединение \(S_1 \amp S_2\). Та же механическая операция применимо к союзу \(S_{3} \amp S_{4}\) (что означает , что m и n ), что соответствует выводу из m и с по с . Способность выполнить первый вывод влечет за собой возможность выполнить второе, потому что вывод в в любом случае соответствует выполнению единственного единообразного механического операция.В более общем плане логический вывод использует механические операции над структурированными символами и механическая операция соответствующий заданному шаблону вывода (например, конъюнкция введение, устранение дизъюнкции и т. д.) применимо к любому помещения с правильной логической структурой. Единая применимость одной механической операции с различными символами объясняет выводная систематичность. Фодор и Пилишин (1988) заключают, что систематичность выводов дает основания для принятия RTT+COMP+CCTM.

    Фодор и Пилишин (1988) поддерживают дополнительный тезис о механические операции, соответствующие логическим переходам. В сохранении с FSC они утверждают, что операции чувствительны к формальным синтаксические свойства, но не семантические свойства. Например, исключение соединения отвечает на ментальное соединение как часть чисто формального синтаксиса, как компьютер манипулирует элементами в формальный язык без учета того, что означают эти элементы.

    Специалисты по семантическим вычислениям отвергают FSC.Они утверждают, что психическое вычисления иногда чувствительны к семантическим свойствам. Семантический специалисты по вычислениям могут согласиться с тем, что вывод требует выполняя механическую операцию над структурированными символами, и они могут согласны с тем, что одна и та же механическая операция одинаково применима к любому помещения с соответствующей логической структурой. Так что они все еще могут объяснить выводная систематичность. Однако они также могут сказать, что постулируемая механическая операция чувствительна к семантическим свойствам. Например, они могут сказать, что устранение союзов чувствительно к значение менталезского соединения.

    Оценивая полемику между FSC и семантическим вычислением, один должен различать логический и нелогический символы. Для настоящих целей общепризнанным является то, что значения из нелогических символов не дают информации для логического вывода. вывод из \(S_1 \amp S_2\) в \(S_{1}\) имеет одинаковые механическая операция как вывод от \(S_{3} \amp S_{4}\) до \(S_{4}\), и эта механическая операция не чувствительна к значения конъюнктов \(S_{1}\), \(S_{2}\), \(S_{3}\) или \(S_{4}\).Из этого не следует, что механическая операция нечувствителен к значению менталезского соединения. Значение конъюнкция может повлиять на ход логического вывода, даже хотя значения союзов нет.

    5. Вызов коннекционистов

    В 1960-х и 1970-х годах ученые-когнитивисты почти повсеместно смоделировал умственную деятельность как управляемую правилами манипуляцию символами. в В 1980-х годах коннекционизм получил распространение в качестве альтернативного вычислительного рамки.Коннекционисты используют вычислительные модели, называемые нейронных сетей , которые весьма существенно отличаются от Модели в стиле Тьюринга. Центрального процессора нет. Нет ячейки памяти для вписываемых символов. Вместо этого есть сеть из узла , несущих взвешенные связи друг с другом. Во время вычислений по сети распространяются волны активации. А уровень активации узла зависит от взвешенных активаций узлов, к которым он подключен. Узлы функционируют несколько аналогично нейронам, а связи между узлами функционируют несколько аналогично синапсам.Следует получить осторожно проводить нейрофизиологическую аналогию, так как существует множество важных различия между нейронными сетями и реальными нейронными конфигурациями в головном мозге (Bechtel & Abramson 2002: 341–343; Бермудес 2010: 237–239; Кларк 2014: 87–89; Харниш 2002: 359–362).

    Коннекционисты выдвигают множество возражений против классической вычислительной парадигма (Румельхарт, Макклелланд и исследовательская группа PDP, 1986; Хорган и Тиенсон, 1996 г.; Маклафлин и Уорфилд, 1994; Бехтел & Abrahamsen 2002), например, что классические системы не биологически реалистичными или что они не могут моделировать определенные психологические задачи.Классики, в свою очередь, приводят различные аргументы против коннекционизма. Витрина самых известных аргументов продуктивность, систематичность мышления и систематичность мышления. Фодор и Пилишин (1988) утверждают, что эти явления подтверждают классическую CTM поверх коннекционистского CTM.

    Аргумент Фодора и Пилишина основан на различии между элиминативный коннекционизм и имплементационный коннекционизм (см. Pinker & Prince 1988). Элиминативный коннекционисты продвигают нейронные сети как замену для формализм в стиле Тьюринга.Они отрицают, что умственные вычисления состоят в манипулировании символами, управляемыми правилами. Коннекционисты-имплементаторы допустим, что в некоторых случаях мысленные вычисления могут создавать экземпляры манипулирование символами, управляемое правилами. Они развивают нейронные сети, чтобы не заменить классические вычисления, а скорее смоделировать, как классические вычисления осуществляются в мозгу. Надежда в том, что потому вычисления нейронной сети больше напоминают настоящий мозг деятельность, она может осветить физическую реализацию управляемого правилами манипуляции с символами.

    Опираясь на обсуждение Айдеде (2015), мы можем реконструировать Фодора. а аргумент Пылышина так:

    1. Репрезентативные психические состояния и процессы существуют. Ан объяснительно адекватное объяснение познания должно признавать эти состояния и процессы.
    2. Репрезентативные состояния и процессы, фигурирующие в познания высокого уровня обладают определенными фундаментальными свойствами: мысль производительный и систематический ; выводное мышление систематический .Состояния и процессы обладают такими свойствами, как дело номической необходимости : это психологический закон, который у них есть свойства.
    3. Теория умственных вычислений адекватна для объяснения, только если это объясняет номическую необходимость систематичности и производительность.
    4. Единственный способ объяснить номическую необходимость систематичности и продуктивности заключается в том, чтобы постулировать, что высокоуровневое познание реализует вычисление над ментальными символами с композиционной семантикой.В частности, мы должны принять RTT+COMP.
    5. Либо коннекционистская теория поддерживает RTT+COMP, либо нет.
    6. Если да, то это версия реализации коннекционизм.
    7. Если нет, то это версия элиминативного коннекционизм. Согласно (iv), это не объясняет продуктивность и систематичность. Согласно пункту (iii), это не является адекватным с точки зрения объяснения.
    8. Заключение : Элиминативные коннекционистские теории не являются объяснительно адекватными.

    Аргумент , а не говорит о том, что нейронные сети не могут системность модели. Конечно, можно построить нейронную сеть, которая систематический. Например, можно построить нейронную сеть, которая может представить, что Джон любит Мэри, только если он может представить, что Мэри любит Джона. Проблема в том, что с тем же успехом можно построить нейронную сеть. сеть, которая может представить, что Джон любит Мэри, но не может представить что Мэри любит Джона. Следовательно, ничего о коннекционистской структуре per se гарантирует систематичность.По этой причине рамки не объясняют номической необходимости систематичности. Это не объясняет, почему все разумы, которые мы находим, систематичны. В Напротив, классическая структура требует систематичности, и поэтому она объясняет номическую необходимость систематичности. Единственный очевидный выход для коннекционистов состоит в том, чтобы принять классическое объяснение, тем самым становясь имплементационным, а не элиминативным коннекционисты.

    Аргументы Фодора и Пилишина породили массу литературы, в том числе слишком много опровержений, чтобы исследовать здесь.Самый популярный ответы делятся на пять категорий:

    • Запретить (i) . Некоторые коннекционисты отрицают, что когнитивные наука должна постулировать репрезентативные психические состояния. Они считают, что Зрелые научные теории о разуме очерчивают коннекционистские модели, указанные в нерепрезентативных терминах (P.S. Черчленд 1986; P.S. Черчленд и Сейновски, 1989; ВЕЧЕРА. Черчленд 1990 г.; ВЕЧЕРА. Черчленд и П.С. Черчленд 1990; Рэмси 2007). Если так, то аргумент Фёдора и Пилишина дает сбой на первом же шаге.Нет необходимости объяснять, почему репрезентативные психические состояния систематическим и продуктивным, если отбросить все разговоры о репрезентативные психические состояния.
    • Принять (viii) . Некоторые авторы, такие как Маркус (2001), считают, что нейронные сети лучше всего использовать для освещения реализации тьюринговского стиля модели, а не как замену моделям в стиле Тьюринга.
    • Запретить (ii). Некоторые авторы утверждают, что Фодор и Пылышин сильно преувеличивать степень продуктивности мысли (Rumelhart & McClelland, 1986) или систематическим (Dennett, 1991; Johnson 2004).Хорган и Тиенсон (1996: 91–94) ставят под сомнение системность мышления. Они утверждают, что мы отклоняемся от норм дедуктивного вывода больше, чем можно было бы ожидать, если бы мы следовали жесткие механические правила постулируются CCTM.
    • Запретить (iv) . Брэддон-Митчел и Фитцпатрик (1990) предлагают эволюционную объяснение системности мысли, минуя всякую апелляцию к структурированные ментальные представления. Аналогичным образом Хорган и Тинсон (1996: 90) пытаются объяснить систематичность, подчеркивая, как наше выживание зависит от нашей способности отслеживать объекты в среды и их постоянно меняющихся свойств.Кларк (1991) утверждает что систематичность вытекает из целостной природы мышления приписывание.
    • Запретить (vi) . Чалмерс (1990, 1993), Смоленский (1991) и ван Гелдер (1991) утверждают, что можно отвергнуть модели в стиле Тьюринга, в то время как все еще постулируя мысленные представления с композиционно и вычислительно релевантная внутренняя структура.

    Мы сосредоточимся здесь на (vi).

    Как обсуждалось в раздел 1.2, Фодор объясняет структуру избирательного округа с точки зрения части / целого связи.Составные части сложного представления буквальны его части. Одним из следствий является то, что всякий раз, когда первый представление токенизировано, как и его составляющие. Фодор принимает это следствие является определяющим для классических вычислений. Как Фодор и Маклафлин (1990: 186) назвал это:

    .

    для пары типов выражений E1, E2 первым является Классическая составляющая второй только если первый размечается всякий раз, когда размечается второй.

    Таким образом, структурированные представления имеют конкатенацию структура: каждый токен структурированного представления включает в себя конкатенация токенов составляющих представлений.Коннекционисты, которые отрицают (vi) поддерживают неконкатенативный концепция избирательной структуры, в соответствии с которой структура кодируется подходящим распределенным представлением . Развитие неконкатенационной концепции обычно довольно технические (Эльман, 1989; Хинтон, 1990; Поллак, 1990; Смоленский, 1990, 1991, 1995; Турецки, 1990). Большинство моделей используют вектор или тензорную алгебру для определения операции над коннекционистскими представлениями, кодифицированными векторы активности между узлами в нейронной сети.Представления говорят, что у них неявная избирательная структура: составные части не являются буквальными частями сложного представления, но их можно извлечь из комплексного представления с помощью подходящих вычислительные операции над ним.

    Фодор и Маклафлин (1990) допускают, что распределенные представления могут иметь избирательную структуру «в расширенном смысле». Но они настаивают на том, что распределенные представления плохо подходят для объяснения систематичность. Особое внимание они уделяют системности мышления, классическое объяснение, которое постулирует механические операции которые отвечают структуре избирательного округа.Фодор и Маклафлин спорят что неконкатенативная концепция не может воспроизвести классическую объяснения и не предлагает удовлетворительной замены ему. Чалмерс (1993) и Никлассон и ван Гелдер (1994) не согласны. Они утверждают, что нейронная сеть может выполнять структурно-чувствительные вычисления над представления, которые имеют неконкатенативную структуру избирательного округа. Они пришли к выводу, что коннекционисты могут объяснить производительность и систематичность без отступления к имплементационизму коннекционизм.

    Айдеде (1995, 1997a) соглашается с тем, что существует правомерное понятие несцепной структуры избирательного округа, но он сомневается в том, полученные модели не являются классическими. Он отрицает, что мы должны считаться конкатенативная структура как неотъемлемая часть LOTH. По словам Айдеде, конкатенативная структура — это всего лишь одна из возможных физических реализаций структура избирательного округа. Неконкатенативная структура — еще одна возможная реализация. Мы можем принять RTT+COMP без глянца структура избирательного округа в последовательном выражении.С этой точки зрения нейрон сеть, операции которой чувствительны к неконкатенативным структура избирательного округа может по-прежнему считаться в целом классической и в частности, как манипулирование выражениями Mentalese.

    Дебаты между классической и коннекционистской CTM все еще активны. хотя и не так активно, как в 1990-е гг. Недавний антиконнекционист аргументы, как правило, имеют более эмпирический оттенок. Например, Галлистел. и Кинг (2009) защищают CCTM, исследуя ряд нечеловеческих эмпирические тематические исследования.По словам Галлистела и Кинга, дело исследования демонстрируют некую производительность, которую CCTM может легко объяснить но элиминативный коннекционизм не может.

    6. Регресс возражений против LOTH

    LOTH вызвал слишком много возражений, чтобы охватить их одним запись в энциклопедию. Мы обсудим два возражения, оба из которых утверждают, что LOTH порождает порочный регресс. Первое возражение подчеркивает язык обучение . Второй подчеркивает язык понимание .

    6.1 Изучение языка

    Как и многие ученые-когнитивисты, Фодор считает, что дети учатся естественный язык через формирование гипотез и проверку . Дети формулируют, проверяют и подтверждают гипотезы об обозначениях слов. Например, ребенок, изучающий английский язык, подтвердит гипотеза о том, что «кошка» обозначает кошек. По словам Фодора, обозначения представлены в Mentalese. Чтобы сформулировать гипотезу что «кошка» обозначает кошек, ребенок использует менталезское слово кошка, обозначающая кошек.Может показаться, что сейчас наступил регресс в ближайшее время, вызванный вопросом: как ребенок выучит ментализ? Предположим, мы расширяем модель формирования и проверки гипотез (далее HF) на Mentalese. Тогда мы должны постулировать метаязык для высказывать гипотезы об обозначениях менталезских слов, мета-метаязык для выражения гипотез об обозначениях слов на метаязыке и так далее до бесконечности (Атертон и Шварц 1974: 163).

    Фодор отвечает на угрозу регресса, отрицая, что мы должны применять ВЧ до менталезского (1975: 65).Дети не проверяют гипотезы о обозначения менталезских слов. Они вообще не изучают менталез. Ментальный язык врожденный .

    Доктрина о том, что некоторые концепции являются врожденными, была в центре внимания в столкновении рационализма и эмпиризма. Рационалисты защищал врожденность некоторых фундаментальных идей, таких как бог и причиной, в то время как эмпирики считали, что все идеи происходят из чувственных опыт. Основная тема революции когнитивных наук 1960-х годов. было возрождением нативистской картины , вдохновленной рационалисты, у которых многие ключевые элементы познания являются врожденными.Большинство как известно, Хомский (1965) объяснил овладение языком, постулируя врожденные знания о возможных человеческих языках. Фодора тезис о врожденности широко воспринимался как выходящий далеко за все прецедент, граничащий с нелепостью (P.S. Churchland 1986; Putnam 1988). Откуда у нас может быть врожденная способность представлять все обозначения, которые мы мысленно представляем? Например, как мы могли бы врожденно обладаете ментализским словом «карбюратор», обозначающим карбюраторы?

    При оценке этих вопросов важно различать изучение концепции по сравнению с приобретением концепции.Когда Фодор говорит, что понятие врожденно, он не хочет отрицать, что мы приобрести понятие или даже то, что определенные виды опыта необходимо для его приобретения. Фодор полностью допускает, что мы не можем мысленно представляют карбюраторы при рождении и что мы начинаем представлять их только путем прохождения соответствующих опытов. Он согласен с тем, что большинство концепций приобретено . Он отрицает, что они узнали . В эффект, он использует слово «врожденный» как синоним «неученый» (1975: 96). Можно разумно оспорить Использование Фодора.Можно возражать против классификации понятия как врожденного. просто потому, что это ненаучно. Однако именно так Фодор использует слово «врожденный». Тогда правильно понял, Позиция Фодора не так неправдоподобна, как может показаться звук. [7]

    Фодор приводит простой, но поразительный аргумент, что понятия необученный. Аргумент начинается с предпосылки, что HF является единственным потенциально жизнеспособная модель концептуального обучения. Фодор тогда утверждает, что HF — это , а не жизнеспособная модель концептуального обучения, из чего он заключает, что понятия не выучены.Он предлагает различные формулировки и уточнения аргумента по поводу его карьеры. Вот относительно недавнее исполнение (2008: 139):

    Теперь, согласно Х.Ф., процесс, посредством которого человек выучивает C , должен включать индуктивную оценку некоторых таких гипотез, как C вещи зеленые или треугольные». Но индуктивная оценка самой этой гипотезы требует ( интер alia ) приведение свойства зеленого цвета или треугольного до разум как таковой… Вообще говоря, вы не можете представить что-то вроде такого-то и такого-то , если у вас уже нет концепции такой-то .Из этого следует, что под страхом цикличность, это «концептуальное обучение», как его понимает HF не может быть способом приобретения концепта C … Заключение: Если концептуальное обучение так, как его понимает HF, такого быть не может . Этот вывод является совершенно общим; Это не имеет значения, является ли целевое понятие примитивным (например, зеленый) или сложный (например, зеленый или треугольный).

    Аргумент Фодора не предполагает RTT, COMP или CTM. К в той мере, в какой этот аргумент работает, он применим к любой точке зрения, на которую люди иметь понятия.

    Если понятия не усваиваются, то как они усваиваются? Фодор предлагает некоторые предварительные замечания (2008: 144–168), но по его собственному признаться, что замечания отрывочны и оставляют множество вопросов без ответа (2008: 144–145). Принц (2011) критикует Фодора позитивное отношение к усвоению концепции.

    Самый распространенный возражение на аргумент Фодора о врожденности состоит в следующем: отрицают, что HF является единственной жизнеспособной моделью концептуального обучения. ответ признает, что понятия не изучаются через проверка гипотез , но настаивает на том, что они изучены через других означает .Три примера:

    • Марголис (1998) предлагает модель приобретения, которая отличается от HF, но это якобы дает концептуальное обучение. Фодор (2008: 140–144) возражает, что модель Марголиса не уступает подлинное концептуальное обучение. Марголис и Лоуренс (2011) настаивают на том, что делает.
    • Кэри (2009) утверждает, что дети могут свой путь к новым понятиям, используя индукцию, рассуждения по аналогии и другие техники. Она подробно развивает свою точку зрения, поддерживая ее. отчасти благодаря ее новаторской экспериментальной работе с молодыми дети.Фодор (2010) и Рей (2014) возражают против того, что Кэри теория бутстрэппинга циклична: она тайно предполагает, что дети уже обладают теми понятиями, приобретение которых намерен объяснить. Бек (2017) и Кэри (2014) реагируют на циркулярность возражение.
    • Ши (2016) утверждает, что коннекционистское моделирование может объяснить приобретение концепции в терминах, отличных от HF, и что полученные модели создать подлинное обучение.

    Здесь многое зависит от того, что считать «обучением» и что нет, вопрос, который кажется трудным для решения.тесно связанный вопрос заключается в том, является ли приобретение концепции рациональный процесс или простой причинный процесс. К в той мере, в какой приобретение некоторого понятия является рациональным достижением, мы будем хочу сказать, что один узнал концепцию. В той мере, в какой приобретают концепция представляет собой простой причинный процесс (больше похожий на простуду, чем на подтверждение гипотезы), мы будем менее склонны говорить, что имело место подлинное обучение (Fodor 1981: 275).

    Эти вопросы лежат на границе психологических и философских исследовать.Ключевым моментом для настоящих целей является то, что есть два варианты остановки регресса в изучении языка: можно сказать, что мыслители приобретают понятия, но не учат их; или мы можем сказать, что мыслители изучают понятия с помощью других средств, кроме гипотезы тестирование. Конечно, недостаточно просто отметить, что два варианта существовать. В конечном счете, человек должен превратить предпочитаемый вариант в убедительная теория. Но нет оснований полагать, что это возобновить регресс. В любом случае, объясняя приобретение концепции — важная задача, стоящая перед любым теоретиком, признающим, что мы концепции, независимо от того, принимает ли теоретик LOTH.Таким образом, обучение возражение регресса лучше всего рассматривать не как постановку конкретной проблемы к LOTH, а скорее как выделение более широко разделяемой теоретической обязательство: обязательство объяснить, как мы приобретаем понятия.

    Для дальнейшего обсуждения см. статью о врожденности. См. также обмен мнениями между Коуи (1999) и Фодором (2001).

    6.2 Понимание языка

    Что значит понимать слово на естественном языке? На популярном изображение, понимание слова требует, чтобы вы мысленно представили обозначение слова.Например, понимание слова «кошка» требует представления, что оно обозначает кошек. МНОГО теоретики скажут, что вы используете менталезские слова для обозначения обозначения. Теперь возникает вопрос, что значит понимать Ментальное слово. Если понимание менталезского слова требует представляя, что он имеет определенный денотат, то мы сталкиваемся с бесконечный регресс метаязыков (Blackburn 1984: 43–44).

    Стандартный ответ — отрицать, что обычные мыслители представляют Ментальные слова как имеющие денотаты (Bach 1987; Fodor 1975: 66–79).Менталез не является средством общения. Мышление — это не «разговор с самим собой» на менталезском языке. А типичный мыслитель не представляет, не воспринимает, не интерпретирует и не отражает на менталезские выражения. Менталез служит средой, в которой ее мысль возникает, а не является объектом интерпретации. Мы не должны говорить что она «понимает» менталезский язык так же, как она понимает естественный язык.

    Возможно, есть и другой смысл, в котором мыслитель «понимает» Менталезе: ее умственная деятельность согласуется с значения менталезских слов.Например, ее дедуктивные рассуждения согласуется с таблицами истинности, выраженными логическими связки. В более общем плане ее умственная деятельность семантически последовательный. Сказать, что мыслитель «понимает» Менталеса в этот смысл не означает, что она представляет менталезскую обозначения. И нет никаких очевидных оснований подозревать, что объяснение семантической связности в конечном счете потребует от нас постулировать ментальное представление менталезских обозначений. Так что регресса нет понимания.

    Дальнейшую критику этого аргумента регресса см. в обсуждениях Ноулз (1998) и Лоуренс и Марголис (1997). [8]

    7. Натурализация разума

    Натурализм это движение, которое стремится обосновать философское теоретизирование в научном предприятии. Как это часто бывает в философии, разные авторы используют термин «натурализм» по-разному. использование в философии разума обычно означает попытку изобразить психические состояния и процессы как обитатели физического мира, без разрешены нередуцируемые ментальные сущности или свойства.В современную эпоху, философы часто привлекали LOTH для продвижения натурализма. Конечно, Предполагаемый вклад LOTH в натурализм часто упоминается как существенное соображение в его пользу. Один пример Использование Фодором CCTM+FSC для объяснения семантической согласованности. Другой основной пример затрагивает проблему интенциональности .

    Как возникает интенциональность? Как возникают психические состояния про ничего или иметь смысловые свойства? Брентано (1874 [1973: 97]) утверждал, что интенциональность является отличительной чертой ментальное в противоположность физическому: «Ссылка на что-то как объект является отличительной чертой всех психических явления.Ни одно физическое явление не проявляет ничего подобного». В ответ, современные натуралисты стремятся натурализовать преднамеренность . Они хотят натуралистично объяснить приемлемые термины, что делает ментальные состояния семантические свойства. По сути, цель состоит в том, чтобы уменьшить преднамеренное к непреднамеренному. Начиная с 1980-х годов философы предложил различные предложения о том, как натурализовать интенциональность. Большинство предложения подчеркивают причинно-следственные или номические связи между разумом и миром (Айдеде и Гюзельдере, 2005; Дрецке, 1981; Фодор, 1987, 1990; Stalnaker 1984), иногда также обращаясь к телеологическим факторам. (Millikan 1984, 1993; Neander 2017l; Papineau 1987; Dretske 1988) или исторические линии передачи психических состояний (Devitt 1995; Field 2001).Другой подход, , семантика функциональной роли , подчеркивает функциональная роль психического состояния: совокупность причинных или выводные отношения, которые состояние имеет к другим психическим состояниям. Идея заключается в том, что смысл возникает, по крайней мере частично, благодаря этим каузальным и выводные отношения. Некоторые теории функциональных ролей ссылаются на причинно-следственные связи. отношения к внешнему миру (Block 1987; Loar 1982), а другие нет (Камминз, 1989).

    Даже самые развитые попытки натурализации интенциональности, такие как как версия номической стратегии Фодора (1990), сталкиваются с серьезными проблемами. проблемы, которые никто не знает, как решить (М.Гринберг 2014; Лоуэр 1997). Отчасти по этой причине шквал попыток натурализации поутих в 2000-х. Бердж (2010: 298) считает, что натурализация проект не перспективен и что текущие предложения «безнадежный». Он согласен с тем, что мы должны попытаться осветить репрезентативности, определяя ее связи с физическим, каузальное, биологическое и телеологическое. Но он настаивает, что освещение не обязательно должно приводить к сведению интенционального к непреднамеренный.

    LOTH нейтрален в отношении натурализации интенциональности.МНОГО теоретик может попытаться свести интенциональное к непреднамеренный. В качестве альтернативы, она может отклонить редуктивное проект как невозможный или бессмысленный. Предполагая, что она выбирает редуктивное маршрут, LOTH дает указания относительно того, как она может действовать. Согласно РТТ,

    X A это p , если и только если есть умственное представление S такое, что X содержит A * до S а S означает, что p .

    Задача разъяснения « X A заключается в том, что p » в натуралистически приемлемом выражении делит на два подзадачи (Поле 2001: 33):

    1. Объясните в натуралистически приемлемых терминах, что значит нести психологическое отношение A * к ментальному представлению С .
    2. Объясните в натуралистически приемлемых терминах, для чего он нужен. мысленное представление S означает, что p .

    Как мы видели, функционализм помогает в (а).Кроме того, COMP обеспечивает план борьбы (b). Сначала мы можем очертить композиционный семантика, описывающая, как значение S зависит от семантических свойств слов, входящих в его состав, и композиционного импорт структуры избирательного округа, в которой эти слова согласованный. Затем мы можем объяснить в натуралистически приемлемых терминах, почему составные слова обладают семантическими свойствами, которые они имеют, и почему структура избирательного округа имеет такое композиционное значение, что она имеет.

    Насколько LOTH продвигает натурализацию интенциональности? Наш композиционная семантика менталезского языка может пролить свет на то, как семантическая свойства сложного выражения зависят от семантических свойств примитивных выражений, но ничего не говорит о том, насколько примитивными выражения получают свои семантические свойства в первую очередь. Задача Брентано ( Как могла интенциональность возникнуть из чисто физические объекты и процессы? ) остается без ответа. К принять вызов, мы должны использовать стратегии натурализации, которые далеко за пределами самого LOTH, например, каузальные или номические стратегии упомянутый выше.Эти стратегии натурализации не являются конкретно связаны с LOTH и обычно могут быть адаптированы к семантическим свойствам нейронные состояния, а не семантические свойства менталезского языка выражения. Таким образом, спорно, насколько LOTH в конечном итоге помогает нам. натурализовать интенциональность. Натурализация стратегий, ортогональных LOTH кажется, делать тяжелую работу.

    8. Индивидуация ментальных выражений

    Как индивидуализируются выражения Mentalese? Так как менталез выражения являются типами, ответ на этот вопрос требует от нас рассмотрения отношение тип/маркер для Mentalese.Мы хотим заполнить схема

    e и e * являются токенами одного и того же менталезского типа, если и только если Р ( е , е *).

    Что мы должны заменить R ( e , e *)? литература обычно фокусируется на примитивных типах символов , и мы будем следовать их примеру здесь.

    Практически все согласны с тем, что современные теоретики ЛОТ Ментальные знаки — это своего рода нейрофизиологические объекты.Один поэтому можно надеяться индивидуализировать менталезские типы, цитируя нейронные свойства токенов. Чертеж R ( e , e *) от язык нейронауки индуцирует теорию по следующему строки:

    Нервная индивидуализация : e и e * являются токенами одного и того же примитивного менталезского типа тогда и только тогда, когда e и e * являются токенами одного нейронного типа.

    Эта схема оставляет открытым вопрос о том, как индивидуализируются нейронные типы.Мы можем обойти этот вопрос здесь, потому что нейронная индивидуализация Mentalese типов не находит сторонников в современной литературе. Главный причина в том, что он противоречит множественная реализуемость: учение о том, что один тип психического состояния может быть реализован физические системы, которые крайне неоднородны, когда описываются в физические, биологические или нейробиологические термины. Патнэм (1967) представил множественную реализуемость в качестве доказательства против теория тождества разума/мозга, который утверждает, что типы психических состояний — это состояния мозга типы.Фодор (1975: 13–25) развил многократное аргумент реализуемости, представляя его как основополагающий для НЕТ. Хотя аргумент множественной реализуемости впоследствии оспаривается (Polger 2004), теоретики LOT в целом согласны с тем, что мы не следует индивидуализировать менталезские типы в нейронных терминах.

    Наиболее популярной стратегией является индивидуализация менталезских типов. функционально:

    Функциональная индивидуализация : и и e * являются токенами одного и того же примитивного типа Mentalese, если и только если e и e * имеют одинаковую функциональную роль.

    Филд (2001: 56–67), Фодор (1994: 105–109) и Стич (1983: 149–151) преследуют функциональную индивидуализацию. Они указывают функциональные роли с использованием формализма вычислительной техники в стиле Тьюринга, поэтому эта «функциональная роль» становится чем-то вроде «вычислительная роль», т. е. роль в умственном вычисление.

    Теории функциональных ролей делятся на две категории: молекулярный и холистический . Молекулярные теории изолируют привилегированные канонические отношения, которые символ имеет к другим символам.Канонические отношения индивидуализируют символ, но неканонические отношения нет. Например, можно индивидуализировать Mentalese соединение исключительно посредством правил введения и исключения управление конъюнкцией при игнорировании любых других вычислительных правил. Если мы говорим, что «каноническая функциональная роль» символа конституируется его каноническими отношениями к другим символам, то мы могу предложить следующую теорию:

    Молекулярно-функциональная индивидуация : и и e * являются токенами одного и того же примитивного менталезского типа тогда и только тогда, когда e и e * имеют одинаковую каноническую функциональную роль.

    Одна из проблем, с которой сталкивается молекулярная индивидуация, состоит в том, что помимо логических связки и несколько других частных случаев, трудно провести какие-либо принципиальное разграничение между каноническими и неканоническими отношениями (Шнайдер 2011: 106). Какие отношения являются каноническими для ДИВАН? [9] Ссылаясь на проблему демаркации, Шнайдер придерживается целостного подхода. который индивидуализирует ментальные символы посредством общего функционального role , т. е. каждый отдельный аспект роли, которую играет символ. в пределах умственной деятельности:

    Целостная функциональная индивидуализация : и и e * являются токенами одного и того же примитивного менталезского типа тогда и только тогда, когда e и e * имеют одинаковую общую функциональную роль.

    Холистическая индивидуация очень тонкая: малейшая разница в общая функциональная роль влечет за собой токенизацию различных типов. С разные мыслители всегда будут несколько отличаться в своих умственных способностях. вычислений, теперь кажется, что два мыслителя никогда не будут разделять одни и те же ментальный язык. Это последствие вызывает беспокойство по двум причинам. подчеркивает Айдеде (1998). Во-первых, это нарушает правдоподобное публичность ограничение того, что пропозициональные установки находятся в принцип общего пользования.Во-вторых, это, по-видимому, исключает межличностное общение. психологические объяснения, которые цитируют менталезские выражения. Шнайдер (2011: 111–158) решает обе проблемы, утверждая, что они неправильно направленный.

    Решающим соображением при индивидуализации ментальных символов является то, какую роль присвоить смысловые свойства. Здесь мы можем с пользой сравнить Менталез с естественным языком. Общеизвестно, что естественный языковые слова по существу не имеют своих денотатов. Английский слово «кошка» обозначает кошек, но с тем же успехом оно могло бы обозначали собак, или цифру 27, или что-то еще, или вообще ничего, если бы наши языковые условности были другими.Практически все современные теоретики ЛОТ считают, что менталезское слово также не имеют своего обозначения по существу. Менталезское слово кошка означает кошки, но у него могло бы быть другое значение, если бы он родился различные причинные отношения с внешним миром или занимал разную роль в психической деятельности. В этом смысле кошка является частью формальный синтаксис. Ранняя точка зрения Фодора (1981: 225–253) заключалась в том, что ментальское слово могло иметь другое обозначение, но не произвольно другое обозначение : кошка не могла иметь обозначало что угодно — оно не могло обозначать число 27, но он мог бы обозначать некоторые другие виды животных, если бы мыслитель соответствующим образом взаимодействовал с этим видом, а не с кошками.В конце концов Фодор (1994, 2008) принимает более сильный тезис о том, что Ментальное слово имеет произвольное отношение к своему денотату: cat мог иметь любое сколь угодно разное обозначение. Большинство современные теоретики соглашаются (Egan 1992: 446; Field 2001: 58; Harnad 1994: 386; Хаугеланд 1985: 91: 117–123; Пилишин 1984: 50).

    Историческая литература по LOTH предлагает альтернативу семантически пронизан вид: ментальные слова индивидуализированы отчасти через их обозначения.Менталезское слово кошка не часть формального синтаксиса, подлежащая переинтерпретации. Это не могло быть обозначал другой вид, или цифру 27, или что-то еще. Это обозначает кошек по своей природе . Из семантически пронизанной точкой зрения, менталезское слово по существу имеет свое значение. Таким образом, между естественным языком и ментальный язык. Мысленные слова, в отличие от слов естественного языка, приносят с ними одна фиксированная семантическая интерпретация. Семантически проникнутый подход присутствует у Оккама среди других средневековых ЛОТ теоретики (Нормор 2003, 2009).В свете проблем, стоящих перед нервной и функциональной индивидуализации, Айдеде (2005) рекомендует, чтобы мы рассмотрите возможность учета семантики при индивидуализации менталезского языка выражения. Рескорла (2012b) соглашается, защищая семантически проникнутый подход как применяется по крайней мере к некоторым ментальным представлениям. Он предлагает, чтобы некоторые ментальные вычисления оперируют ментальными символами с существенной семантические свойства, и он утверждает, что предложение хорошо согласуется с многие области познавательного наука. [10]

    Повторяющаяся жалоба на семантически проникнутый подход что внутренне значимые ментальные репрезентации кажутся весьма подозрительные сущности (Putnam 1988: 21).Как мысленное слово может иметь фиксированное обозначение по своей природе ? Что гарантирует магия необходимая связь между словом и денотатом? Эти беспокойство ослабевает, если твердо помнить, что Менталес слова являются типами. Типы — это абстрактные сущности, соответствующие схеме для классификации или идентификации типа токенов. Чтобы приписать Тип маркера — это идентификация типа маркера как принадлежащего некоторому категория. Семантически пронизанные типы соответствуют классификационному схема, учитывающая семантику при категоризации токенов.В виде Бердж подчеркивает (2007: 302), в этом нет ничего волшебного. семантическая классификация. Наоборот, оба народные психология и когнитивная наука обычно классифицируют психические события хотя бы частично на их семантических свойствах.

    Упрощенная реализация семантически пронизанного подхода выделяет токены символов только через их обозначения:

    Денотационная индивидуализация : и и e * являются токенами одного и того же примитивного типа Mentalese, если и только если e и e * имеют одинаковое обозначение.

    Как подчеркивают Айдеде (2000) и Шнайдер (2011), денотативная индивидуализация неудовлетворительна. Могут играть сопутствующие слова совершенно разные роли в психической деятельности. Фреге (1892 г. [1997]) известный пример Hesperus-Phosphorus иллюстрирует: можно верить, что Геспер — это Геспер, не веря, что Геспер — это Фосфор. Как выразился Фреге, можно думать об одном и том же значении «по-разному» или «по-разному презентация». Разные способы представления имеют разные роли в психической деятельности, затрагивающие различные психологические объяснения.Таким образом, семантически пронизанная индивидуальная схема адекватное психологическому объяснению, должно быть более точным, чем денотационная индивидуация позволяет. Он должен принимать способ представления в учетную запись. Но что значит думать об обозначении «под один и тот же способ представления»? Каковы «способы презентация» индивидуально? В конечном счете, семантически пронизан теоретики должны решать эти вопросы. Рескорла (ожидается) предлагает несколько советов о том, как продолжить. [11]

    Чалмерс (2012) жалуется, что семантически пронизанная индивидуация жертвует значительными достоинствами, которые делали LOTH привлекательным в первом место.LOTH обещал продвигать натурализм, заземляя когнитивные наука в нерепрезентативных вычислительных моделях. Репрезентативно заданные вычислительные модели кажутся значительный отказ от этих натуралистических амбиций. За например, семантически проникнутые теоретики не могут принять FSC объяснение семантической связности, потому что они не постулируют формальные синтаксические типы, которыми манипулируют во время умственных вычислений.

    Насколько убедительными кажутся натуралистические заботы о семантически проникнутая индивидуация будет зависеть от того, насколько впечатляющим человек находит натуралистический вклад, сделанный формальным ментальным синтаксисом.Мы видели ранее, что FSC, возможно, порождает тревожный эпифеноменализм. Более того, семантически пронизанный подход никоим образом не исключает натуралистическая редукция интенциональности. Это просто исключает вызов формальные синтаксические типы Mentalese при выполнении такой редукции. За например, сторонники семантически проникнутого подхода все еще могут следовать каузальным или номическим стратегиям натурализации, обсуждавшимся в раздел 7. Ничто в обеих стратегиях не предполагает формального синтаксического ментального языка. типы.Таким образом, не ясно, что замена формального синтаксического индивидуальная схема с семантически пронизанной схемой существенно затрудняет натуралистическую деятельность.

    Никто еще не представил индивидуальную схему для Mentalese, которая пользуется всеобщим одобрением. Тема требует дальнейшего изучения, потому что LOTH остается очень схематичным, пока его сторонники не прояснят сходство и различие менталезских типов.

    границ | Язык действительно может влиять на мышление

    Введение

    Два связанных между собой вопроса если и как язык воздействует на разум восходят к заре созерцательного мышления.Поскольку мысль и язык тесно связаны, часто предполагается некоторая форма тесной связи между ними. Периодические дебаты с колеблющимися тенденциями заключаются в том, влияет ли в основном мысль на язык или наоборот (Златев, 2008а). Тезис о том, что язык оказывает существенное влияние на мышление, в сочетании с утверждением, что языки нетривиально различны, широко известен как «гипотеза Сепира-Уорфа». Это довольно вводящий в заблуждение ярлык, введенный Кэрроллом (1956) в предисловии к известному сборнику статей Бенджамина Ли Уорфа Язык, мысль и реальность .На самом деле первоначальная идея сводилась не к эмпирической гипотезе, а к тому, что мы сегодня назвали бы «исследовательской программой», и ее главным инициатором был Уорф. Оглядываясь назад на 60 лет, мы можем теперь заметить, что после длительного периода научного недоверия то, что Уорф (Worf, 1956, p. 213) назвал , принципом лингвистической относительности , по-видимому, находит значительную поддержку в междисциплинарных исследованиях со стороны за последние два десятилетия (Lucy, 1992, 1997; Pederson, 1995; Gumperz and Levinson, 1996; Slobin, 1996; Boroditsky, 2001; Gentner and Goldin-Meadow, 2003; Levinson, 2003; Casasanto et al., 2004; Маджид и др., 2004 г.; Касасанто, 2008 г.; Касасанто и Бородицкий, 2008 г.; Бородицкий и Габи, 2010 г.; Вольф и Холмс, 2011 г.; Лупян, 2012).

    В то же время тезис о том, что язык влияет на мышление одним или несколькими возможными способами, особенно в сочетании с тезисом о лингвистической относительности, продолжает оставаться весьма спорным и время от времени вызывает острую критику, описывая предприятие как фатальное. недостатки (Пинкер, 1994; Маквортер, 2014). С другой стороны, некоторые сторонники тезиса также были относительно односторонними (Durst-Andersen, 2011).Возможно, как сказал Эллис (1993, стр. 55): «Гипотеза Уорфа, кажется, выявляет худшее в тех, кто ее обсуждает».

    В этой статье мы хотим сделать несколько шагов назад и рассмотреть следующие возражения, выдвинутые против проекта. Во-первых, некоторые предположили, что вопрос о влиянии языка на мышление концептуально несостоятелен: поскольку их нельзя даже различить, мысль не может существовать независимо от языка. Второе возражение заключается в том, что невозможно отделить язык от культуры вообще и от социального взаимодействия в частности, а значит, невозможно отнести различия в образах мышления членов разных культурных сообществ к языковым структурам.Третья критика утверждает, что сильный тезис о лингвистическом влиянии методологически замкнут или же ложен, в то время как слабый тезис тривиален. Четвертый вопрос представляет собой не столько возражение, сколько то, что было представлено на пути практического решения дилеммы: поскольку язык потенциально может влиять на мышление от «совсем не» до «полностью», теоретические предложения можно расположить в определенном порядке. клин от «слабого» к «сильному», и вопрос только в том, чтобы определить место языкового влияния на клин, предположительно в сторону слабого конца.

    Мы рассмотрим каждую из этих проблем по очереди. Чтобы предвосхитить первые три возражения, мы предполагаем, что сила критики была преувеличена и концептуальных проблем можно избежать. Что касается последнего пункта, мы утверждаем, что по крайней мере некоторые теории «языкового влияния» различаются не количественно, а качественно, в соответствии с двумя независимыми измерениями. Наша цель, таким образом, состоит в том, чтобы показать, что большая часть пренебрежительной критики влияния языка на мысль и лингвистической относительности неудовлетворительна, и тем самым проложить путь для дальнейших исследований.Хотя мы часто ссылаемся на релевантные эмпирические данные, наша цель в первую очередь не эмпирическая — ответить , как именно язык влияет на мышление, — а прояснить семиотическое пространство, окружающее дискуссию. Результатом этого уточнения является (минимум) вывод о том, что язык вполне может влиять на мысль, и что остается определить способы, которыми эта возможность реализуется на практике (Wolff and Holmes, 2011). Такое взаимообогащение концептуальных и эмпирических проблем характерно для новой области когнитивной семиотики (Златев, 2012), воплощением которой является настоящий подход.

    Отделение языка от мыслей

    Классическим возражением против возможности убедительной постановки вопроса о языковом влиянии на мышление является отказ от положения, что последнее могло бы существовать даже в отсутствие языка. Философы, по крайней мере, со времен Гумбольдта (который писал: «…идея рождается, становится объектом и возвращается, воспринятая заново как таковая, в субъективный разум. Для этого язык неизбежен», цитируется и переводится Zinken, 2008, fn 10), часто склонялись к такой радикальной позиции, подразумевая, что без языка мы были бы лишены мысли или даже лишены разума.Хотя у этой точки зрения все еще есть сторонники среди философов (Dennett, 1991; Macphail, 1998), ее труднее найти в психологии или науках о языке. Тем не менее, некоторые исследователи вслед за Умберто Матураной (например, Maturana, 1988), которые уделяли особое внимание роли языка (или языка) в «конструировании реальности», по-видимому, принимают версию этой точки зрения:

    Существующий тупик в изучении этого отношения (т. е. между языком и сознанием) не может быть преодолен до тех пор, пока сама проблема не будет переформулирована, чтобы избавить ее от внутренне дуалистического предположения, что на самом деле существует явление, называемое «язык». ‘, который онтологически независим от феномена, называемого ‘сознанием’.’ […] ум не может быть понят без и вне языка.

    (Кравченко, 2011, с. 355)

    В некоторых отношениях с такими утверждениями вполне можно согласиться, например, что трактовать язык и мышление как принципиально разные «модули» или «представления» ошибочно (Лупян, 2012), но тем не менее утверждать, что язык и мышление не следует отождествлять , так как это замкнуло бы ключевой вопрос об их взаимосвязи (Выготский, 1962).

    Удобным определением языка, принятым в некоторых из наших ранних работ, является определение преимущественно условной семиотической системы для общения и мышления (Златев, 2007, 2008b).Это включает в себя тот факт, что языки, по сути, являются «социально разделяемыми символическими системами» (Nelson and Shaw, 2002), которые развивались на протяжении тысячелетий и развивались у детей в течение многих лет для выполнения двух основных функций: обмена опытом и улучшения познания. Действительно, это определение подразумевает, что мышление не невозможно без языка и что эти два явления можно рассматривать как разные, например: «Язык вторгается в наше мышление, потому что на нем удобно думать» (Бауэрман и Левинсон, 2001, с.584). Под «мыслью» мы по существу подразумеваем опосредованное познание . Это примерно соответствует тому, что иногда называют «высшими познавательными процессами», при которых разум не полностью погружается в практические заботы «здесь и сейчас», а скорее использует различные структуры и процессы сознательного осознания, такие как мысленные образы, эпизодические действия. воспоминаний или явных ожиданий, чтобы сосредоточиться на намеренных объектах, которые не присутствуют в восприятии. Нам кажется, что это достаточно хорошо соответствует народно-психологическому понятию «мысль» и «мышление».Стоит отличать это, хотя бы аналитически, от неопосредованных форм познания, включающих (сознательные и неосознанные) процессы восприятия, движения, процессуальной памяти и имплицитного антиципации. Мы предлагаем, чтобы вопрос о «языковом влиянии на мышление» можно было охарактеризовать таким образом. Это не исключает возможности того, что язык может в некоторых случаях даже «модулировать» восприятие (Лупян, 2012), поскольку засвидетельствованное наличие такой модуляции — почти во всех случаях оказывающееся преходящим и контекстно-зависимым — также может интерпретироваться как Пример языкового посредничества.

    При этих экспликациях ключевых понятий что свидетельствует о том, что только язык может породить мысль, или, другими словами, служить «единственным посредником» познания? Феноменологический анализ (например, Мерло-Понти, 1962/1945; Гуссерль, 1989/1952) и психологические исследования показывают, что опосредованное познание возможно без языка. Например, обезьяны способны принимать решений на основе суждений о том, знаком ли данный стимул или нет, что трудно объяснить без эпизодической памяти (Griffin and Speck, 2004).Шимпанзе и орангутаны, по-видимому, способны планировать на (ближайшее) будущее (Osvath and Osvath, 2008), и, по крайней мере, шимпанзе и бонобо демонстрируют поведение, такое как утешение и тактический обман, которые требуют от человека поставить себя «в шкуру» кто-то еще, известный как когнитивная эмпатия (Престон и де Ваал, 2002). Конечно, есть формы мышления, бесспорно лингвистически опосредованные: внутренняя речь, сложное планирование, автобиографическая я-концепция (Нельсон, 1996).Мало кто усомнится в том, что язык играет конститутивную роль в таком «лингвистическом мышлении», хотя остается много вопросов относительно того, в какой степени это так и с помощью каких «механизмов» это реализуется (Bowerman and Levinson, 2001; Casasanto, 2008; Wolff). и Холмс, 2011). Дело в том, что не все случаи мышления и тем более познания вообще соразмерны языку. Таким образом, вопрос о языковом влиянии на мышление можно сформулировать достаточно просто: в какой степени и каким образом язык опосредует познание?

    Встречный тезис мог бы состоять в том, что даже если мышление и язык могут быть принципиально (онтологически) различимы, это невозможно методологически – для «языковых» существ, таких как мы.Этот вопрос ясно проявляется в эмпирических исследованиях лингвистической относительности: как и в случае с принципом относительности Эйнштейна, предполагается, что некая форма стабильной «реальности» способна в первую очередь установить различия между «измерениями» или перспективами. Эту реальность не нужно понимать, как инвариантность света в теории Эйнштейна, как нечто строго независимое от разума, а скорее как мир восприятия (Мерло-Понти, 1962/1945). Многие читатели предполагаемого релятивиста Уорфа с удивлением обнаруживают многочисленные ссылки на такой универсальный уровень опыта.

    Чтобы сравнить способы, которыми разные языки по-разному «сегментируют» одну и ту же ситуацию опыта, желательно сначала проанализировать или «сегментировать» опыт способом, независимым от какого-либо языка или лингвистической группы, способом, который будет одинаковым для всех наблюдатели

    (Уорф, 1956, стр. 162).

    При описании различий между [языками] … мы должны иметь способ описания явлений с помощью нелингвистических стандартов и терминов, которые относятся к опыту, который должен быть у всех людей, независимо от их языка или философии

    (Уорф и Трагер, 1938, с.6).

    Даже если другие отрывки из сочинений Уорфа могут быть прочитаны как предположения о том, что мысль полностью зависит от языка (Brown, 1976), подобные цитаты ясно показывают, что Уорф принял долингвистический способ репрезентации, на который еще не повлиял язык, и отсюда необходимость сравнивать языки по степени их отклонения от такого опыта. В самом деле, как показывают приведенные выше цитаты, Уорф даже считал это методологической необходимостью. Эта позиция принимается во всех текущих эмпирических исследованиях в области лингвистической относительности, таких как типология событий активного поля движения (Talmy, 2000), где исследуется, коррелируют ли кросс-лингвистические различия в выражениях движения с нелингвистическими категоризациями (например,г., Слобин, 2003). Такие исследования предполагают предварительный анализ самой области, т. е. анализы, которые требуют возможности классифицировать опыт «независимо от любого языка или лингвистической группы». В предыдущей работе мы предложили именно такой анализ движения на основе трех бинарных параметров ( ТРАНСЛОКАТИВНЫЙ, ОГРАНИЧЕННЫЙ, ПРИЧИНЕННЫЙ ), различающих восемь видов двигательных ситуаций (Златев и др., 2010). Это обеспечило лучшую концептуальную основу для описания семантических различий между языками в выражении движения (Blomberg, 2014), чем исходная структура Talmian.Такой анализ является необходимой предпосылкой для постановки вопросов по Уорфу.

    Подводя итог, можно сказать, что определение языка и мышления таким образом, чтобы оно одновременно соответствовало явлениям и позволяло их различать и соотносить друг с другом, является первой предпосылкой для дальнейших исследований их взаимосвязи. Случайные заявления о том, что такое различие онтологически или методологически невозможно, по-видимому, проистекают из сильных теоретических предубеждений, а не из концептуальной необходимости или эмпирических данных.

    Диссоциация языка и культурного контекста

    В некоторой степени аналогично критике из предыдущего раздела Бьорк (2008) утверждает, что современные исследования лингвистической относительности, часто называемые «неоуорфскими» (ср. McWhorter, 2014), придерживаются упрощенного и статического взгляда на язык:

    Нео-Уорфианские исследования исследуют роль языкового разнообразия в отношениях языка и мышления, и, таким образом, язык исследуется прежде всего как «особые языки», такие как английский, цельталь, голландский или юкатекский майя.Конкретные языки рассматриваются как разграниченные, когнитивно репрезентированные системы, которым присуще языковое значение. То есть лингвистическое значение дается системой до любой конкретной ситуации использования языка. Термин «язык», который иногда используется в дискуссиях об относительности в отличие от «языков», по-видимому, относится к общим аспектам наличия «языка», кода. Когда упоминается коммуникация, это также кажется общим аспектом использования «языка».

    (Бьорк, 2008, стр.125–126)

    Конечно, язык — это нечто большее, чем использование определенного «кода»: фактическое, ситуативное использование языка, которое также тесно переплетено с социокультурными практиками. Например, изучение влияния языка на пространственное восприятие было бы упрощением, если бы оно рассматривало только «пространственные выражения», такие как предлоги. Скорее их следует рассматривать как элементы социальных практик или «языковых игр» (Wittgenstein, 1953), неотделимых от действий, в которых они участвуют, таких как спрашивание направлений и указание местоположения объектов, событий, мест и людей.Иными словами, язык необходимо понимать как социально-культурно обусловленное : «Языковое значение неотделимо от социальных практик (языковых игр), в которых используется язык. Владение языком встроено в культурный фон человека и в значительной степени его формирует» (Златев, 1997, стр. 5). Следовательно, только реальные языковые практики могут воздействовать на мышление. Утверждать, что лингвистические структуры — как отдельная и отдельная «переменная» — могут функционировать как причины когнитивных различий у носителей разных языков, значит вызывать в качестве причин абстрактные и онтологически подозрительные сущности (Berthele, 2013).

    Как и прежде, мы можем отчасти согласиться с такой критикой, но считаем, что она и преувеличивает проблему, и недооценивает методологическую изощренность неоуорфовских исследований, где учитываются такие факторы, как частота использования (Slobin, 1996; Casasanto , 2008). Концептуально понятие языка действительно должно включать и, возможно, даже отдавать предпочтение ситуационно и культурно встроенному дискурсу. Но это не означает, что онтология языка должна ограничиваться таким дискурсом и тем самым исключать «конкретные языки», такие как английский, цельталь, нидерландский, или общее представление о наличии языка, связанное с конкретными универсальными свойствами (такими как заменил ссылку и предикацию ).Эти три аспекта: ситуативный дискурс, конкретный язык и язык в целом фактически появляются как отдельные уровни языка в металингвистической структуре Козериу (1985), как показано в его матрице уровней и точек зрения, показанной в таблице 1. Этот явно плюралистический и нередукционистская лингвистическая онтология (ср. Златев, 2011) не только признает существование универсального, исторического и ситуативного уровней языка (по вертикали), но и различных взглядов на каждый из них (по горизонтали): язык как творческая деятельность, как компетентность и как продукт.Все это в какой-то степени независимые, но взаимодополняющие и взаимодействующие аспекты языка. В соответствии с Бьорк (2008), мы можем согласиться с тем, что наиболее «реальным» или актуальным аспектом языка является дискурс, поскольку он одновременно и наиболее «живой», разворачивающийся в общении между говорящими и слушающими, и наиболее контекстуализированный. В то же время дискурс будет ограничен грамматическими и семантическими нормами конкретного языка, а также потенциально универсальными аспектами прагматики, такими как принцип сотрудничества (Grice, 1975).В то время как языковые нормы языкового сообщества не определяют актуальную речь и, следовательно, связанные с ней мыслительные процессы, «исторический» уровень явно влияет на уровень дискурса, аналогично тому, как социальные нормы влияют на социальное поведение (Итконен). , 2008).

    ТАБЛИЦА 1. Матрица Козериу; адаптировано из Coseriu (1985; см. также Zlatev, 2011), выделяя Discourse как привилегированный, но не исключительный аспект языка.

    До сих пор дискуссия касалась отношений между языком-как-системой и языком-как-дискурсом, показывая, что, хотя они тесно связаны, системный уровень не является ни эпифеноменом, ни плодом воображения (структурных) лингвистов, и, следовательно, имеет потенциал быть «причинно эффективным». Однако можно допустить это, но все же отрицать, что система лексических и грамматических норм может быть отделена от других аспектов культуры, таких как общие убеждения и установки.Таким образом, в той мере, в какой существуют различия в мышлении, их следует отнести к культурам, а не к языкам (см. McWhorter, 2014). На самом деле Уорф и его предшественники Боас и Сепир всегда рассматривали возможность взаимодействия культурных верований и практик с «грамматическими паттернами как интерпретациями опыта» (Уорф, 1956, стр. 137) на взаимной основе. Однако оказалось труднее предоставить доказательства прямой причинно-следственной связи таких убеждений с любым аспектом «привычного мышления», который можно было бы подтвердить эмпирически.Предположение Эверетта (2005) о том, что высокая ценность, которую пираха придают «непосредственному опыту», является основной причиной того, что в их языке отсутствуют числительные и многие аспекты грамматической сложности, такие как иерархическая структура, относится к делу: не лишенное правдоподобия, это утверждение остается весьма спорным и трудно поддающимся проверке. Можно привести более веские аргументы в пользу того, что именно «привычные паттерны» языка — возможно, отражающие какой-то конкретный аспект соответствующей культуры — оказывают такое воздействие.Как пишет Левинсон (2005, стр. 638):

    Эверетт […] предпочитает объяснение с точки зрения причинной эффективности культуры, но никто, интересующийся языковым разнообразием, не стал бы проводить простую дихотомию между языком и культурой: язык, конечно, является важнейшей частью культуры и адаптирован к остальное. […] Вопрос, который интересует неоуорфиан, заключается в том, как культура, так сказать, попадает в голову, и здесь язык, по-видимому, играет решающую роль: он изучается намного раньше, чем большинство аспектов культуры, является наиболее широко практикуемым. набор культурных навыков и представляет собой репрезентативную систему, которая одновременно является публичной и частной, культурной и ментальной.

    Методологически исследования были разработаны таким образом, чтобы попытаться выделить соответствующие роли языка и других аспектов культуры, например, путем включения носителей языков, в которых определенные языковые структуры схожи, в то время как существует множество других культурных различий, например, Юкатекские майя и японцы (Люси, 1992). Действительно, в этом исследовании участники двух групп вели себя сходным образом в отношении категоризации объектов и отличались, например, от носителей английского языка, и это можно было бы правдоподобно объяснить широким использованием именных классификаторов как в юкатекском майя, так и в японском языке.

    И наоборот, можно тестировать носителей из групп населения, которые очень похожи культурно и даже лингвистически, за исключением одной особенно значимой переменной. Это имело место в исследовании Педерсона (1995), сравнивающем носителей тамильского языка, которые предпочтительно использовали «относительную» систему отсчета для определения местоположения объектов в пространстве с терминами, соответствующими английскому языку слева-справа-спереди-сзади , с другой группой носителей тамильского языка, которые были знакомы с этим использованием, но предпочли использовать «абсолютную» систему отсчета с терминами, соответствующими север-юго-восток-запад .Другими словами, то, что одна группа склонна формулировать как «стакан находится слева от тарелки», будет предпочтительно выражена в терминах сторон света, например, «стакан находится к западу от тарелки», Другие. В экспериментах того типа, которые с тех пор использовались для ряда языков (Levinson, 2003), было показано, что две группы склонны решать неязыковые пространственные задачи способами, которые соответствуют их лингвистическим предпочтениям. Эти результаты важны, поскольку Педерсон (1995, с.40) пишет, что «эта разница в обычном языковом употреблении не укоренена глубоко в грамматической системе», т. е. речь шла не об обязательных или «абстрактных» свойствах двух существенно различных языков, а скорее о предпочтениях двух очень близкие диалекты. Но и этого было достаточно, чтобы возникли различия в решении (видимо) неязыковых задач.

    Наконец, тот факт, что ведутся дебаты о соответствующих каузальных ролях языковых структур и неязыковых культурных паттернов, достаточно показателен в том, что различие не только концептуально возможно, но и эмпирически полезно.В конечном счете, эмпирические данные должны разрешить некоторые частные споры по этому вопросу. Например, Джи и др. (2005) сообщили о различиях в стилях визуального внимания («аналитический» и «холистический») между восточноазиатскими и американскими участниками и объяснили их неязыковыми культурными различиями: индивидуалистическими и коллективистскими ценностями соответственно. Дерст-Андерсен (Durst-Andersen, 2011) не согласен и скорее относит такие разные языки, как китайский, русский и испанский, к (супер)типу «реалистичных» языков на основе общих структурных особенностей, таких как грамматический аспект.Это означает, что говорящие на русском и испанском языках должны вести себя как китайцы, а не как североамериканцы в задачах на визуальное внимание. В той мере, в какой это предсказание верно, интерпретация Уорфа будет поддержана; в противном случае предложение о некоторой степени «культурной относительности» сохранит свою убедительность. Наконец, можно отметить, что тезис Нисбетта о культурной относительности более проверяем, чем тезис Эверетта, упомянутый ранее, именно потому, что он касается не одной культуры, а множества различных, согласно гипотетической типологии.Именно это позволяет формулировать контрастные прогнозы.

    «Интересные» и «тривиальные» виды языкового воздействия?

    В влиятельной обзорной статье Блум и Кейл (2001) провели различие между двумя видами утверждений/теорий языкового влияния на мышление, назвав первое «интересным», а второе — «тривиальным»:

    [Мы] хотим настаивать на различии между интересным утверждением о том, что язык вызывает изменение теории из-за лингвистической структуры (т.g., конкретные слова, которые он имеет) против тривиального утверждения, что язык вызывает изменение теории из-за информации, которую он передает. В конце концов, есть большая разница между утверждением, что развивающаяся у детей теория, скажем, социального мира формируется специфическим лексическим членением, которое делает их язык (интересным), и утверждением, что развивающаяся у детей теория социального мира формируется то, о чем они слышат, как люди говорят (тривиально).

    (Блум и Кейл, 2001, стр. 362, курсив автора)

    Этот отрывок заслуживает пояснения.Здесь авторы принимают «теоретический» взгляд на когнитивное развитие, согласно которому мы строим (имплицитные) теории о мире, включая «теории» о других людях и о себе (Гопник и Мельцофф, 1997). Следовательно, любой акт познания, дающий нам новое знание, можно рассматривать как «изменение теории». Теперь можно обоснованно возразить, что познание и даже мышление (в смысле опосредованного познания, см. Отделение языка от мышления) включает в себя такие процессы, как эпизодическая память, предвидение и образность, которые очень жестко втиснуты в рамки «теоретизации».Но мы можем проигнорировать это, поскольку различие, на которое указывают Блум и Кейл (2001), должно остаться, даже если мы заменим «вызывает изменение теории» на «влияет на мышление» в приведенной выше цитате.

    Так что же подразумевается под «лингвистической структурой» и почему ее возможное влияние на мышление должно быть «интересным»? На первый взгляд можно подумать, что это относится к различию, проведенному еще Уорфом (Worf, 1956): более ограниченные эффекты лексических единиц, например, называть бочку с опасными газами пустой , и гораздо более всеобъемлющий эффект «грамматических паттернов». (и.е., морфология и синтаксис), которые используются повсеместно и под менее сознательным контролем. Однако Блум и Кейл (2001) специально ссылаются на «конкретные слова», имеющиеся в языке, в качестве примера того, что они подразумевают под структурой, что действительно согласуется с отказом от «простой дихотомии между лексическими и грамматическими элементами» (Крофт, 2003, стр. 226) в большинстве современных языкознаний.

    Фактически, различие, к которому стремятся авторы, соответствует различию между историческими («структура») и ситуативными уровнями («разговор») языка, рассмотренными в предыдущем разделе (см. табл. 1).Тем не менее, в то время как мы утверждали, что дискурс или фактическое ситуативное использование языка — это то, что потенциально может влиять на мышление, Блум и Кейл (2001) предполагают, что только лингвистические различия системного уровня заслуживают рассмотрения в качестве (интересных) причин когнитивных нарушений. различия. На первый взгляд, это вызывает недоумение, поскольку языковые структуры всегда реализуются в дискурсе («разговоре»), а разговор никогда не бывает бесструктурным. Почему влияние на когнитивное развитие детей того, «о чем они слышат, говорят люди», должно считаться тривиальным? Очевидно, поскольку дискурс и знание, которое он дает, настолько распространены: почти все, что мы узнаем без непосредственного опыта восприятия, опосредовано лингвистически (а в последнее время и изобразительно): динозавры, ангелы, гора Эверест, кварки, гены и т. д.Например, слово кварк обозначает определенный класс объектов, выдвинутый современной физикой. Посредством информационного содержания термина мы очерчиваем, если не устанавливаем, понятие об основной составляющей материи. Тем не менее, Блум и Кейл (2001) не учитывают такие когнитивные эффекты, поскольку такие слова, как кварк , по-видимому, не составляют систематического аспекта языка.

    Однако различие между «информацией и структурой» проблематично. Как известно, по крайней мере, со времен Соссюра (1916), значение слов не исчерпывается их референциальным («информационным») содержанием, но включает в себя и паутину отношений с другими словами.Если взять предыдущий пример, то слова кварк , основной , составной и материя можно рассматривать как систематически взаимосвязанные: их значения в некоторой степени взаимоопределены, как и по отношению к «языковой игре». ” современной науки, в которой они участвуют. Возьмем другой пример: разве это не структурный аспект английского языка, что динозавров являются (считаются) рептилиями , тогда как слонов являются млекопитающими , а также дельфинов , хотя последнее долгое время считалось рыбой (и до сих пор во многих других языках/культурах)? Такая структура, а также структура, закодированная в «грамматических шаблонах» языка, безусловно, будет обеспечивать «информацию» во время изучения языка и повседневного использования.Таким образом, дихотомию между информацией и структурой, на которой основывается точка зрения Блума и Кейла, нельзя поддерживать: лингвистическая информация всегда структурирована, а структурные различия информативны.

    Кроме того, если мы рассмотрим пример социального познания, использованный Блумом и Кейлом (2001) в приведенной выше цитате, мы получим убедительные доказательства того, что язык в значительной степени способствует пониманию детьми концепции убеждений (и, следовательно, «ложных убеждений») . В самом деле, этому способствуют, по крайней мере, две неоспоримые структурные особенности языка: (а) ментальные предикаты, такие как думают , верят , знают … и (б) конструкции дополнения предложения, такие как говорят, что (де Вильерс и Пайерс, 1997; Эстингтон и Дженкинс, 1999).С другой стороны, другие утверждали, что такие особенности не являются единственными и, возможно, не основными факторами, которые позволяют овладению языком влиять на социальное познание. Томаселло (1999, стр. 173) предполагает, что типичные черты языкового взаимодействия, такие как разногласия, исправления и объяснения, составляют (по крайней мере) «три вида дискурса, каждый из которых требует от [детей] принятия точки зрения другого человека» (Ломанн). и Томаселло, 2003). Наконец, Hutto (2008) приводит аргумент длиной в целую книгу о том, что решающим аспектом языка, ведущим к овладению «народной психологией», являются все истории, которые рассказывают детям.Таким образом, как структурные, так и информационные аспекты языка, вероятно, способствуют развитию таких понятий, как желание, намерение, причина, убеждение, и даже в большей степени для их взаимосвязи в дискурсивных и целостных комплексах, таких как «народный психологический нарратив». Поскольку различие между «разговором» и «структурой» (и, следовательно, их возможным воздействием на мышление) весьма сомнительно, во влиянии первого нет ничего явно тривиального.

    Давайте рассмотрим другой аспект дилеммы, поставленной Блумом и Кейлом (2001) для лингвистической относительности («интересно, но неправильно»).Сначала они указывают на стандартное методологическое возражение: что Уорф и многие, кто пошел по его стопам, используют круговую аргументацию, в которой лингвистические различия являются единственным свидетельством когнитивных различий. На самом деле Уорф знал об этой проблеме и указывал на необходимость дальнейших исследований для подтверждения своих предположений (Уорф, 1956, стр. 162). Можно сказать, что документирование языкового разнообразия является необходимым предварительным шагом к формулированию гипотез языкового влияния. Мы можем использовать проведенное Поппером (1935) различие между «контекстом открытия» и «контекстом обоснования» и рассматривать Уорфа как занимающегося первым, в то время как современные неоуорфианцы с психологической подготовкой явно стремятся ко второму:

    Полная теория отношения языкового разнообразия к мышлению обязательно включает по крайней мере три логических компонента .Он должен каким-то принципиальным образом различать язык и мышление. Он должен разработать реальные механизмы или способы воздействия. И он должен указывать, в какой степени другие контекстуальные факторы влияют на работу этих механизмов.

    (Люси, 1997, стр. 306, курсив автора)

    Тем не менее, Блум и Кейл (2001) находят недостатки даже в тех исследованиях, которые следуют такой процедуре. Например, исследования Люси по категоризации объектов на основе формы и материала у носителей разных языков не выявили различий у 7-летних детей; различия в пространственном мышлении, такие как у Педерсона (1995), могут быть связаны с экологическими, а не с лингвистическими различиями; демонстрация того, что язык необходим для числовых рассуждений (Dehaene, 1997), также может оказаться тривиальной: «если сама задача требует, чтобы человек использовал, например, внутреннюю речь, то любое влияние языка на производительность значительно менее интересно» (Bloom и Кейл, 2001, с.358). Таким образом, авторы приходят к выводу, на который намекали с самого начала их обзора: «в совокупности… имеющиеся исследования не оспаривают господствующую точку зрения (там же: 364)» о том, что язык — это модуль, совершенно отдельный от мышления, или даже более того. прямо: «язык, на котором вы говорите, не влияет на то, как вы думаете» (там же: 351).

    Мы потратили много времени на одну конкретную статью, хотя, как уже упоминалось, влиятельную, не столько потому, что мы не согласны с фактическими выводами авторов, сколько потому, что мы находим ее стиль рассуждений довольно типичным для «мейнстрима» когнитивной науки (e .g., Pinker, 1994), где понятия (врожденных) «модулей», «обработки информации» и «мысленных представлений» являются аксиоматичными. Поскольку у языка нет логической возможности влиять на мысль (каким-либо «интересным» образом) при таком концептуальном аппарате, стратегия состоит в том, чтобы сначала разделить притязания на лингвистическое влияние на «основанное на дискурсе» и «основанное на структуре». Первое тогда выхолащивается как трюизм, а второе методологически разрушается или сводится к тривиальной разновидности. По иронии судьбы можно предположить, что ученые-когнитивисты, такие как Блум, Кейл и Пинкер, находятся под таким влиянием основанной на языке концептуальной структуры, с которой они работают, что их выводы (почти) предопределены.

    Наше основное возражение против этой линии рассуждений заключалось в том, что различие между «информацией» и «структурой» соответствует различию между дискурсом (ситуативным) и языковой системой (исторической) в рамках Козериу, обсуждавшейся ранее. Поскольку эти два аспекта языка предполагают друг друга, их нельзя противопоставлять как «тривиальное» и «интересное». По общему признанию, необходимо различать различные виды (возможного) языкового влияния на мышление, и некоторые из них могут быть более распространенными, чем другие.Представление о дельфинах как о млекопитающих может изменить способ рассуждений (и этику), но вряд ли повлияет на рассуждения в других областях. С другой стороны, наличие такой языковой «структуры», как обязательная грамматическая маркировка доказательств, которые говорящий имеет для каждого утверждения (непосредственный опыт, умозаключение, слух и т. д.), особенность, например, турецкого языка, может превратить чтобы иметь гораздо более широкое влияние. Степень такого влияния еще предстоит определить, но исключать его явно преждевременно.

    Различные виды теорий языкового влияния

    Настаивая на качественном различии между «интересным» и «тривиальным» языковым влиянием, Блум и Кейл (2001) были в одном отношении нетипичными: так называемая гипотеза Сепира-Уорфа обычно подразделяется на «слабую» и «сильную». ”, как в следующих формулировках Брауна (1976, стр. 128):

    (1) Структурные различия между языковыми системами, как правило, будут сопровождаться неязыковыми когнитивными различиями неопределенного рода у носителей двух языков.

    (2)  Структура родного языка любого человека сильно влияет или полностью определяет его мировоззрение, которое он приобретет по мере изучения языка.

    Можно ли применить такое различение к тезису о языковом влиянии на мышление вообще? Прилагательные слабый и сильный являются градиентными противоположностями, влекущими за собой существование континуума в диапазоне от приблизительно нулевого («отсутствие влияния») до максимального («полный детерминизм»). Если это так, то конкретные теоретические предложения о лингвистическом влиянии, такие как предложения Уорфа (1956), Выготского (1962), Люси (1992), Левинсона (2003) и т. д.в принципе могут быть расположены на линии, представляющей «силу влияния». Основной проблемой было бы установить, какое предложение соответствует фактическому положению на клине – и, если следовать рассуждениям Блума и Кейла (2001), оно должно быть где-то очень близко к концу «отсутствия влияния».

    Мы находим такую ​​градиентную концепцию лингвистического влияния вводящей в заблуждение по крайней мере по двум взаимосвязанным причинам. Во-первых, по крайней мере четыре типа (возможных) языковых воздействий — и соответствующие теоретические предложения — отличаются друг от друга не количественно, а качественно.Во-вторых, по крайней мере три из этих типов влияния не являются взаимоисключающими или несоизмеримыми друг с другом, и потенциально все они могут быть действительными. Аналогичный аргумент был приведен в недавней обзорной статье (Wolff and Holmes, 2011), но здесь мы следуем различиям, сделанным Blomberg и Zlatev (2009), где теории лингвистического влияния на мышление различаются по двум параметрам. Первый параметр — контекст. Например, принцип лингвистической относительности Уорфа (Worf, 1956) является контекстно-общим: независимо от задачи, контекста или ситуации какой-то конкретный аспект языка будет влиять на мышление человека, по крайней мере, в некоторых конкретных областях.Контекстно-специфический тип воздействия , напротив, дает больше свободы мысли, позволяет решать ту или иную задачу либо без, либо, при необходимости, с помощью языка. Второй параметр касается того, влияют ли особенности конкретных языков на мышление ( специфичные для языка ), как в уорфовской традиции, или же свойства языка, влияющие на мышление, являются настолько общими (например, предсказание, иерархическая структура), что не будет никаких различий. между языковыми сообществами в том, как язык влияет на мышление ( language-general ), в отличие от различия наличия или отсутствия языка.Эти два параметра/измерения можно комбинировать, получая четыре типа лингвистического влияния, каждый из которых представлен рядом теорий, как показано в таблице 2.

    Таблица 2 Язык : специальный или общий.

    Как уже говорилось, мы не собираемся подробно оценивать каждую из теорий лингвистического влияния, классифицированных в таблице 2.Однако нам необходимо сказать несколько слов о каждом типе, чтобы оправдать нашу классификацию и подтвердить наше утверждение, что не все они взаимоисключающие. Мы также должны добавить, что эти категории несколько чрезмерно схематичны, сглаживая различия между теориями внутри каждого типа. Тем не менее, они служат основной цели, которую мы делаем: теории языка на мышлении не попадают в континуум «сильный-слабый».

    Тип 1, классически представленный Уорфом (Worf, 1956), остается жизнеспособным до тех пор, пока существует правдоподобный «механизм», в соответствии с которым лингвистическая классификация может настолько всесторонне влиять на мышление, чтобы быть доступной в любом контексте и ситуации.И Люси (1992), и Левинсон (2003) объясняют, как это могло произойти: путем создания соответствующих различий, закодированных в языке с самого начала овладения языком, и, таким образом, по словам Эванса (2010, глава 8), «обучающая мысль» для проведения соответствующих различений. С точки зрения разделения, сделанного Вольфом и Холмсом (2011), это касается роли языка как «прожектора» и «индуктора». Выводы Левинсона о том, что носители языков, использующие (только) 90 095 абсолютных 90 096 систем пространственной отсчета, также используют эти рамки в мышлении, навигации и жестикуляции, представляют собой одно из самых убедительных доказательств специфичного для языка контекстно-общего эффекта.

    Тип 2, который также зависит от языка, но также и от контекста, может быть представлен гипотезой Слобина (1996, стр. 76) мышления для речи , согласно которой лингвистическая структура (см. Виды языкового влияния?) воздействует на «мысль, мобилизованную для говорения». Слобин не исключает более общих эффектов, но сосредоточился на том, что, по-видимому, является наиболее очевидным контекстом лингвистического влияния: на различиях, которые делаются при использовании языка.Это может быть краеугольным камнем лингвистического влияния, поскольку даже хорошо известные противники тезиса о лингвистическом влиянии, кажется, принимают его: «чей-то язык действительно определяет, как человек должен концептуализировать реальность, когда ему приходится говорить о ней» (Пинкер, 1989). , стр. 360). Другие теории в этой категории делают более существенные предложения. Исследование Педерсона (1995) носителей тамильского языка, которые предпочитали использовать либо относительную, либо абсолютную систему отсчета (в отличие от левинсоновских носителей куугу йимитирр, использующих более моносистему), показало лишь сильную тенденцию решать пространственную задачу таким образом, который соответствовал их предпочитаемой языковой системе. использование.Так, Педерсон (1995, с. 54) заключает, что язык не может использоваться в качестве «обязательных средств», а только факультативно: мысль.» Другим засвидетельствованным эффектом, который можно сгруппировать здесь как «более сильный», но все же зависящий от контекста тип влияния, являются выводы о том, что носители английского языка могут после относительно коротких периодов воздействия думать о времени с точки зрения греческого стиля. метафоры («большие» и «малые» количества времени) и, таким образом, «замещают» общепринятые метафоры «коротких» и «длинных» расстояний времени, используемые в их родном языке (Casasanto et al., 2004). Что касается классификации Вольфа и Холмса (2011), это можно рассматривать как пример языка как «вмешивающегося», когда лингвистические репрезентации по-разному влияют на нелингвистическое познание в разных случаях, в зависимости от множества факторов, которые для простоты мы можем рассмотреть. вызов контекст . Лупьян (2012) «гипотеза обратной связи по ярлыку», направленная на объяснение как распространенности эффектов языкового познания, так и их хрупкого характера (например, они легко разрушаются вербальной интерференцией), также подпадает под эту категорию теорий, поскольку показано в методологическом заключении: «Возможно, более продуктивно измерить степень, в которой выполнение конкретных задач модулируется языком, по-разному модулируется разными языками или действительно не зависит от каких-либо экспериментальных манипуляций, которые можно назвать лингвистическими». (там же: 10).

    Обращаясь к общеязыковому, нерелятивистскому типу языкового воздействия, тип 3 представляет возможность, которая обсуждалась (и отвергалась) в разделе «Отделение языка от мысли»: язык более или менее «создает» мысль или даже сознание . Возможно, самым выдающимся представителем этой позиции в нынешних дебатах является Деннетт (1991) с его знаменитым (хотя и довольно загадочным) утверждением, что:

    Человеческое сознание само по себе является огромным комплексом мемов (точнее, мем-эффектов в мозгу), которые лучше всего можно понять как работу фон-неймановской виртуальной машины, реализованной в параллельной архитектуре мозга, не предназначенного для такой деятельности.

    (Деннет, 1991, стр. 210)

    Macphail (1998) пытается обосновать такое утверждение эмпирически, рассматривая (и не принимая во внимание) различные свидетельства наличия сознания у животных. Несколько неясно, подразумевает ли это возвращение к дискредитированному картезианскому взгляду на животных как на «безмозглые автоматы» и относится ли это также к доязыковым детям. В любом случае, даже если тип 3 концептуально проблематичен, этически неприемлем и эмпирически неправдоподобен (Griffin and Speck, 2004), его стоит рассматривать как часть глобальной картины, вычеркивая (удаленное) пространство возможностей.

    Наконец, тип 4 — гораздо более приемлемая версия лингвистического влияния, часто ассоциируемая с понятием лингвистического опосредования Выготского (1962, 1978). Согласно этой точке зрения, язык аналогичен орудию, поскольку он позволяет нам решать определенную задачу легче, чем если бы к той же задаче подходили с помощью неязыкового мышления. Различия между языками могут иметь меньшее значение (хотя и не должны исключаться), чем факт использования или неиспользования языка.Например, Златев и др. (2010) обнаружили, что носители шведского и французского языков решали неязыковую задачу, связанную с категоризацией анимационных движений, сходным образом, когда они описывали эти события до оценки сходства. И это несмотря на соответствующие семантические различия между языками, которые, как ожидалось, должны были привести к разным суждениям о сходстве в сценарии типа 2 «мышление для речи». Кроме того, аргумент Томаселло (1999) о том, что «перспективная» природа языковых символов и определенных форм дискурса, упомянутых в предыдущем разделе, играет важную роль в обеспечении понимания других как «психических агентов» с убеждениями, намерениями и эмоциями. , также можно рассматривать как принадлежащий к этому классу общеязыковых, контекстно-специфических воздействий на мышление.

    Повторяю, различение типов лингвистического влияния предложенным здесь способом может быть слишком схематичным, но оно служит цели нашего конкретного рассуждения: показать, что концептуально неверно и аналитически невозможно упорядочивать эффекты и соответствующие теории в одной линии от « слабый» на «сильный». Хотя в некоторых случаях это возможно, в каждой ячейке таблицы 2 необходимо тщательно сформулировать «метрику» для такого упорядочения. Из четырех основных типов языкового влияния типы 1, 2 и 4 кажутся как возможными, так и в некоторых частных случаях: действительными .Следовательно, они не исключают друг друга.

    Заключение

    Тема отношения языка к мышлению и, в частности, тезис о том, что язык влияет на мышление одним или несколькими различными способами, несколько похожа на тему происхождения языка. Во-первых, у него древняя родословная. Во-вторых, она очаровывает людей и на протяжении многих лет породила множество теорий, некоторые из которых более правдоподобны, чем другие. В-третьих, временами она была более или менее «запрещена» из-за предположительно неразрешимых концептуальных и методологических проблем.В этой главе мы, прежде всего, коснулись последнего пункта: не то чтобы кто-либо прямо запрещал дискуссию о лингвистическом влиянии, подобно тому, как La Societe de Languageique de Paris запрещало статьи о происхождении языков в 1886 г., но были настойчивые попытки поставить под сомнение жизнеспособность всей исследовательской программы (Pinker, 1994; Bloom and Keil, 2001; Björk, 2008; McWhorter, 2014).

    Мы сосредоточились на четырех таких попытках и возражали против них: (1) невозможно отделить язык от мысли; (2) невозможно отделить язык от культуры и социального взаимодействия; (3) жизнеспособны только «тривиальные» формы языкового влияния; (4) что все возможные формы лингвистического влияния могут быть выровнены на клине от слабого к сильному, и задача состоит в том, чтобы установить, какое место на клине лучше всего подтверждается данными.Напротив, мы утверждали, что (1′) действительно возможно различать язык и мышление концептуально, поскольку мышление (понимаемое как «опосредованное познание») возможно без языка; (2’) язык является существенным аспектом культуры и реализуется через дискурс, но это не отменяет возможности культурных влияний на мышление, отделенных от языка, и наоборот; кроме того, понятие «язык» следует анализировать на нескольких уровнях и с разных точек зрения (см. Таблицу 1), что позволит нам избежать таких дихотомий, как язык/слово, система/дискурс или структура/информация (3′). Различие между «тривиальным» и «интересное» влияние проистекает из особого взгляда на язык и познание, которые можно подвергнуть сомнению; (4’) можно выделить по крайней мере четыре различных типа языкового влияния с качественными различиями между ними, и что три из них одновременно осуществимы и не исключают друг друга.

    Как говорится, более эмпирические утверждения о влиянии языка мысли еще не вынесены, и наша цель не состояла в том, чтобы аргументировать тот или иной конкретный механизм. Скорее цель состояла в том, чтобы показать, что такое влияние возможно в нескольких различных формах. Мы надеемся, что этот вывод и концептуальные разъяснения, на которых он основан, могут способствовать дальнейшим тщательным исследованиям, чтобы установить, какой из них является действительным .

    Заявление о конфликте интересов

    Авторы заявляют, что исследование проводилось при отсутствии каких-либо коммерческих или финансовых отношений, которые могли бы быть истолкованы как потенциальный конфликт интересов.

    Благодарности

    Мы хотели бы поблагодарить Мартина Тьеринга, редактировавшего специальный выпуск Zeitschrift für Semiotik 35 (1-2), посвященный «Неоворфской теории», где предшественница настоящей статьи появилась на немецком языке. Мы также благодарим Александра Лакова за полезные комментарии к промежуточной версии.Наконец, комментарии двух рецензентов к этому журналу привели к значительным улучшениям, за что мы им благодарны.

    Ссылки

    Асингтон, Дж. В., и Дженкинс, Дж. М. (1999). Продольное исследование связи между языком и развитием теории разума. Дев. Психол. 35, 1311–1320. дои: 10.1037/0012-1649.35.5.1311

    Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

    Бертель, Р. (2013). «Освобождение манеры от пути: свидетельства из разновидностей немецкого и романского языков», в «Вариации и изменения в кодировании событий движения », под редакцией Дж.Гошлер и А. Стефанович (Амстердам: Джон Бенджаминс), 55–76. doi: 10.1075/hcp.41.03ber

    Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

    Бьорк, И. (2008). Релятивизация лингвистической относительности: исследование основных предположений о языке в неоуорфской литературе. Уппсала: Acta Universitatis Upsaliensis.

    Академия Google

    Бломберг, Дж. (2014). Движение в языке и опыте: актуальное и неактуальное движение на шведском, французском и тайском языках. к.т.н. диссертация, Лундский университет, Лунд.

    Академия Google

    Бломберг, Дж., и Златев, Дж. (2009). «Лингвистическая относительность, посредничество и категоризация движения», в Studies in Language and Cognition , под редакцией Дж. Златева, М. Андрена, М. Йоханссона Фалька и К. Лундмарка (Ньюкасл-апон-Тайн: издательство Cambridge Scholars Publishing), 46 –61.

    Академия Google

    Бородицкий, Л., и Габи, А. (2010). Воспоминания о временах Востока: абсолютные пространственные представления о времени в общине австралийских аборигенов. Психолог. науч. 21, 1635–1639. дои: 10.1177/0956797610386621

    Реферат PubMed | Полный текст перекрестной ссылки | Академия Google

    Бауэрман, М., и Левинсон, С.К. (2001). Изучение языка и концептуальное развитие. Кембридж: Издательство Кембриджского университета. дои: 10.1017/CBO9780511620669

    Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

    Кэрролл, Дж. (1956). «Введение», в «Язык, мысль и реальность» . Кембридж, Массачусетс: MIT Press, 1–35.

    Академия Google

    Касасанто, Д. (2008). Кто боится Большого Плохого Уорфа? Межъязыковые различия во временном языке и мышлении. Ланг. Учиться. 58, 63–79. doi: 10.1111/j.1467-9922.2008.00462.x

    Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

    Касасанто Д., Бородицкий Л., Филлипс В., Грин Дж., Госвами С., Боканегра-Тиль С. и др. (2004). «Насколько глубоко влияние языка на мышление? Оценка времени у говорящих на английском, индонезийском, греческом и испанском языках», в Proceedings of the 26h Annual Conference Cognitive Science Society , eds K.Форбус, Д. Гентнер и Т. Регьер (Хиллсдейл, Нью-Джерси: Лоуренс Эрлбаум), 575–580.

    Академия Google

    Крофт, В. (2003). Типология и универсалии , 2-е изд. Кембридж: Издательство Кембриджского университета.

    Академия Google

    Дехане, С. (1997). Чувство числа. Кембридж: Издательство Оксфордского университета.

    Академия Google

    Деннет, округ Колумбия (1991). Объяснение сознания. Торонто, Онтарио: Литтл Браун.

    Академия Google

    де Соссюр, Ф.(1916). Cours de Linguistique Générale. Париж: Пайон.

    Академия Google

    де Вильерс, Дж., и Пайерс, Дж. (1997). «Дополнение познания: связь между языком и теорией разума», в материалах 21-й ежегодной конференции Бостонского университета по языковому развитию (Сомервилль, Массачусетс: Cascadillia Press).

    Академия Google

    Дерст-Андерсен, П. (2011). Лингвистические супертипы: когнитивно-семиотическая теория человеческого общения. Берлин: де Грюйтер Мутон. дои: 10.1515/9783110253153

    Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

    Эллис, Дж. М. (1993). Язык, мышление и логика. Эванстон, Иллинойс: Издательство Северо-Западного университета.

    Академия Google

    Эванс, Н. (2010). Умирающие слова: языки, находящиеся под угрозой исчезновения, и что они могут нам рассказать. Оксфорд: Уайли-Блэквелл.

    Академия Google

    Гентнер, Д., и Голдин-Медоу, С. (2003). Язык в уме: достижения в изучении языка и мышления. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

    Академия Google

    Гопник А. и Мельцофф А. Н. (1997). слов, мыслей и теорий. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

    Академия Google

    Грайс, П. (1975). «Логика и разговор», в Syntax and Semantics III, Speech Acts , редакторы П. Коул и Дж. Морган (Нью-Йорк, Нью-Йорк: Academic Press), 22–40.

    Академия Google

    Гумперц, Дж. Дж., и Левинсон, С. К. (1996). Переосмысление лингвистической относительности. Кембридж: Издательство Кембриджского университета.

    Академия Google

    Гуссерль, Э. (1989/1952). Идеи, относящиеся к чистой феноменологии и феноменологической философии, вторая книга. Дордрехт: Клевер. дои: 10.1007/978-94-009-2233-4

    Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

    Хатто, Д. Д. (2008). Народные психологические нарративы: социокультурная основа понимания причин. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

    Академия Google

    Итконен, Э.(2008). «Роль нормативности в языке и лингвистике», в . Общий разум: взгляды на интерсубъективность , ред. Дж. Златев, Т. П. Расин, К. Синха и Э. Итконен (Амстердам: Бенджаминс), 279–308. doi: 10.1075/celcr.12.16itk

    Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

    Цзи Л., Нисбетт Р. Э. и Чжан З. (2005). Это культура или это язык: изучение языковых эффектов в кросс-культурных исследованиях категоризации. Дж. Перс. соц. Психол. 87, 57–65.дои: 10.1037/0022-3514.87.1.57

    Реферат PubMed | Полный текст перекрестной ссылки | Академия Google

    Кравченко, А. (2011). Как биология познания Умберто Матураны может возродить науки о языке. Констр. Найденный. 6, 352–362.

    Академия Google

    Левинсон, Южная Каролина (2003). Пространство в языке и познании: исследования когнитивного разнообразия. Кембридж: Издательство Кембриджского университета. дои: 10.1017/CBO9780511613609

    Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

    Левинсон, С.С. (2005). Комментарий к «Культурные ограничения на грамматику и познание в пираха». Курс. Антропол. 46, 637–638.

    Академия Google

    Ломанн, Х., и Томаселло, М. (2003). Роль языка в развитии понимания ложных убеждений: обучающее исследование. Детская разработка. 74, 1130–1144. дои: 10.1111/1467-8624.00597

    Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

    Люси, Дж. А. (1992). Языковое разнообразие и мышление: переформулировка гипотезы лингвистической относительности. Кембридж: Издательство Кембриджского университета. дои: 10.1017/CBO9780511620843

    Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

    Макфейл, Э. (1998). Эволюция Сознания. Оксфорд: Издательство Оксфордского университета. doi: 10.1093/acprof:oso/9780198503248.001.0001

    Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

    Маджид А., Бауэрман М., Кита С., Хаун Д. Б. и Левинсон С. К. (2004). Может ли язык реструктурировать познание? Дело о космосе. Тенденции Cogn.науч. 8, 108–114. doi: 10.1016/j.tics.2004.01.003

    Реферат PubMed | Полный текст перекрестной ссылки | Академия Google

    Маквортер, Дж. Х. (2014). Языковой обман. Почему мир выглядит одинаково на любом языке. Оксфорд: Издательство Оксфордского университета.

    Академия Google

    Мерло-Понти, М. (1962/1945). Феноменология восприятия. Лондон: Рутледж.

    Академия Google

    Нельсон, К. (1996). Язык в когнитивном развитии.Возникновение опосредованного разума. Кембридж: Издательство Кембриджского университета. дои: 10.1017/CBO97811319

    Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

    Нельсон, К., и Шоу, Л.К. (2002). «Разработка социально разделяемой символической системы», в Language, Literacy and Cognitive Development , eds J. Byrnes and E. Amseli (Mahwah, NJ: Erlbaum), 27–57.

    Академия Google

    Осват М. и Осват Х. (2008 г.). Предусмотрительность шимпанзе ( Pan troglodytes ) и орангутанга ( Pongo abelii ): самоконтроль и предварительный опыт перед лицом использования инструментов в будущем. Аним. Познан. 11, 661–674. doi: 10.1007/s10071-008-0157-0

    Реферат PubMed | Полный текст перекрестной ссылки | Академия Google

    Педерсон, Э. (1995). Язык как контекст, язык как средство: пространственное познание и привычное использование языка. Познан. Лингвист. 6, 33–62. doi: 10.1515/cogl.1995.6.1.33

    Полнотекстовая перекрестная ссылка | Академия Google

    Пинкер, С. (1989). Обучаемость и познание: приобретение структуры аргументов. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

    Академия Google

    Престон, С. Д., и де Ваал, Ф. Б. М. (2002). Эмпатия: ее конечная и ближайшая основы. Поведение. наук о мозге. 25, 1–72.

    Академия Google

    Слобин Д.И. (1996). «От мысли и языка к мышлению для речи», в Rethinking Linguistic Relativity , eds JJ Gumperz and SC Levinson (Cambridge: Cambridge University Press), 70–96.

    Академия Google

    Слобин Д.И. (2003).«Язык и мышление онлайн: когнитивные последствия лингвистической относительности», в Language in Mind: Advances in the Study of Language of Thought , редакторы Д. Гентнер и С. Голдин-Медоу (Кембридж, Массачусетс: MIT Press), 157–157. 192.

    Академия Google

    Талмы, Л. (2000). На пути к когнитивной семантике , Vol. 2. Кембридж: MIT Press.

    Академия Google

    Томаселло, М. (1999). Культурные истоки человеческого познания. Кембридж: Издательство Гарвардского университета.

    Академия Google

    Выготский, Л. С. (1978). Разум в обществе. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

    Академия Google

    Уорф, Б.Л. (1956). Язык, мысль и реальность. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

    Академия Google

    Витгенштейн, Л. (1953). Философские исследования. Оксфорд: Бэзил Блэквелл.

    Академия Google

    Зинкен, Дж. (2008). Метафора «лингвистической относительности».’ История. Филос. Психол. 10, 1–10.

    Академия Google

    Златев, Дж. (1997). Расположенное воплощение: исследования возникновения пространственного значения. Стокгольм: Готаб.

    Академия Google

    Златев, Дж. (2007). «Язык, воплощение и мимесис», в Body, Language and Mind: Embodiment , Vol. 1, ред. Т. Зимке, Дж. Златев и Р. Франк (Берлин: Mouton de Gruyter), 297–337.

    Реферат PubMed | Академия Google

    Златев Ю.(2008а). Редакционное введение: диалектика сознания и языка. Дж. В сознании. Стад. 15, 5–14.

    Академия Google

    Златев, Дж. (2011). От когнитивной к интегральной лингвистике и обратно. Intellectica 56, 125–147.

    Академия Google

    Златев, Дж. (2012). Когнитивная семиотика: развивающаяся область трансдисциплинарного изучения смысла. Public J. Semiotic. 4, 2–24.

    Академия Google

    Златев Ю., Бломберг, Дж., и Дэвид, К. (2010). «Транслокация, язык и категоризация опыта», в Space in Language and Cognition: The State of the Art and New Directions , eds V. Evans and P. Chilton (London: Equinox), 389–418.

    Академия Google

    Язык и мышление | Philosophy Talk

    Джон и Кен начинают с вопроса, что первично — язык или мысль? Долгое время казалось, что сначала мысли, очевидно, приходят первыми, но более поздняя философия предполагает, что язык формирует наши мысли в большей степени, чем считалось ранее.Кен отмечает, что у вас может возникнуть мысль, а затем выразить ее в языке, но также и то, что ваш язык создает для вас мир и определяет способ вашего мышления. Кен утверждает, что категории языка позволяют нам интерпретировать мир, в то время как Джон считает, что различение категорий объектов является гораздо более легкой задачей и развивается намного раньше, чем язык. Есть ли способ решить эту проблему с курицей или яйцом?

    Джон и Кен представляют Леру Бородицкую, профессора когнитивной психологии Стэнфордского университета.Джон Перри просит Леру объяснить упомянутую ранее гипотезу Сепира-Уорфа — является ли язык смирительной рубашкой для мышления? Лера описывает, как впервые была замечена связь между языком и мышлением, потому что разные языки структурно описывали мир очень по-разному. Она описывает, как в разных языках используются разные роды, времена и падежи, и как это может изменить то, как носители этого языка смотрят на мир — главным образом, в языках, использующих разные роды, времена и падежи, эти различия должны быть замечены в реальный мир для применения.

    Джон отмечает, что только потому, что, скажем, в индонезийском языке нет прошедшего времени, это не означает, что у индонезийцев нет чувства времени. Лера соглашается с тем, что язык редок, и описывает позицию, противоположную позиции Сепира-Уорфа, которая утверждает, что все замечают одни и те же вещи в мире, независимо от языка. Кен просит более сильные и более слабые альтернативы этим разрозненным лагерям, а Лера описывает, как можно изменить некоторые из этих теорий, чтобы они стали более разумными и экспериментально подтвержденными.

    Джон, Кен и Лера обсуждают концепцию, согласно которой некоторые вещи просто непереводимы между языками и даже между двумя людьми, говорящими на одном языке! Лера использует позиции в спорте, чтобы проиллюстрировать эти различия. Лера обсуждает экспериментальные свидетельства за и против гипотезы Сепира-Уорфа со звонящими, которые рассказывают о своих личных потерях в переводе и теориях языка и мышления.

    • Передвижной философский отчет (искать до 3:54): Полли Страйкер берет интервью у Линды, которая пытается воскресить умирающий индейский язык, который является частью ее наследия.Этот древний язык показывает, насколько близко ее племя когда-то было к природе, и может указать, как язык может изменить восприятие мира.
    • 60-секундный философ (Seek to 49:29): Ян Шоалес обсуждает развитие гипотезы Сепира-Уорфа и универсальной грамматики Хомского — молниеносно!

    Язык мысли — Философия

    Aydede 2010, Block 1995 и Rescorla 2015 являются одними из наиболее полных и исторически значимых вводных статей, посвященных гипотезе языка мысли (LOTH), с немного другими акцентами.Последние два больше сосредоточены на вычислительном аспекте LOTH, тогда как Aydede 2010 предлагает более полное и подробное изложение диссертации. Мэлони 1994 — более краткое введение. Fodor 1985 представляет хорошую категоризацию позиций в подходах к ментальным репрезентациям, подчеркивая различные позиции внутри лагеря интенциональных реалистов, и предлагает стандартные аргументы в пользу того, почему LOTH является лучшей формой репрезентативной теории разума (RTM). Пилишин 1990 — более длинный, но более глубокий и подробный обзор.

  • Айдеде Мурат. «Гипотеза языка мысли». В Стэнфордская философская энциклопедия . Под редакцией Эдварда Н. Залта, 2010 г.

    Это наиболее актуальная и полная статья о LOTH, и, как и другие статьи Стэнфордской энциклопедии , она регулярно обновляется каждые четыре или пять лет. Он также содержит обзор дебатов между теоретиками языка мысли (LOT) и коннекционистами.

  • Блок, Нед Джоэл.«Разум как программное обеспечение мозга». In Приглашение к когнитивной науке . Под редакцией Дэниела Н. Ошерсона, Лилы Глейтман, Стивена М. Косслина, С. Смита и Саадьи Штернберг, 377–425. Кембридж, Массачусетс: Массачусетский технологический институт, 1995.

    Это длинная статья, официально дошедшая до LOT только наполовину, но она излагает теоретическую и вычислительную основу очень интуитивно понятным и доступным (хотя и подробным) способом. Содержит очень подробное, но нетехническое обсуждение компьютерной модели разума и проводит различие между интеллектом и преднамеренностью.Также обсуждает некоторые критические замечания в адрес LOTH, такие как аргумент Джона Сёрла о китайской комнате и критику Сёрла о том, что всё можно рассматривать как компьютер.

  • Фодор, Джерри А. «Руководство Фодора по ментальному представлению: Вад-Мекум умной тетушки». Разум 94.373 (1985): 76–100.

    DOI: 10.1093/mind/XCIV.373.76

    Начинается с большого разрыва между интенциональным реализмом (о пропозициональных установках) и ирреализмом, затем переходит к описанию вариантов для реалистов с помощью ряда диагностических вопросов, ведущих к представлению LOTH как лучший отчет об отношениях.Очень доступный и местами занимательный опрос для достаточно широкой аудитории. Перепечатано в Fodor, A Theory of Content and Other Essays (Cambridge, MA: MIT Press, 1994), а также в Mental Representation: A Reader под редакцией Стивена Стича и Т. Уорфилда (Oxford: Blackwell, 1994). ).

  • Мэлони, Дж. Кристофер. «Язык мысли (1)». В Спутник философии разума . Под редакцией С. Гуттенплана, 401–407. Оксфорд: Блэквелл, 1994.

    Это более короткая презентация. Четко и точно.

  • Пилишин, Зенон В. «Вычисления и познание: вопросы в основах когнитивной науки». В Основы когнитивных наук: Основные материалы для чтения . Под редакцией Джея Л. Гарфилда, 18–74. Нью-Йорк: Paragon House, 1990.

    Довольно подробный и всеобъемлющий обзор, ориентированный на более профессиональную аудиторию. Особое внимание уделяется понятию когнитивной архитектуры.

  • Рескорла, М.«Вычислительная теория разума». В Стэнфордская философская энциклопедия . Под редакцией Эдварда Н. Залты. Стэнфорд, Калифорния: Стэнфордский университет, 2015.

    Проницательное, подробное и исторически чувствительное обсуждение вычислений и их отношения к изучению разума. Полезная организация материала. Ясно написано.

  • Даллас Уиллард | Абсурдность «мышления на языке», The

    Среди основных предположений основных частей философии в последние десятилетия были: (1) что философия каким-то образом состоит из (какого-то) логики, и (2) что логика является изучением и теорией о (каком-то) языке. .Из них, конечно, вытекает и третье предположение: (3) что философия есть изучение и теория (какого-то) языка, хотя этот вывод не следует рассматривать как представляющий какую-либо фазу исторического развития недавнего философствования. . Вместо того, чтобы перечислять эти три пункта в качестве допущений, вероятно, было бы правильнее рассматривать их как категории или комплексы допущений; или, возможно, еще более расплывчато, как «тенденции» или наклонности недавнего философского мышления.Но здесь нет необходимости ставить под вопрос точность этих моментов, так как в данной статье не ставится задача какого-либо крупномасштабного решения рассматриваемой проблемной области.

    Цель здесь состоит в том, чтобы исследовать только одно суждение, которое играет роль в явно существующих тенденциях, о которых идет речь: а именно, суждение о том, что мы думаем в языке или с помощью языка. Я надеюсь показать, во-первых, что мы не всегда думаем на языке или с помощью языка; и затем, во-вторых, что сама концепция мышления на языке или с помощью языка включает в себя абсурд.Какие следствия это имеет для более широких философских предположений или тенденций, здесь не будет рассматриваться, хотя рассматриваемые следствия кажутся мне чрезвычайно важными.

    То, что люди мыслят языком, открыто утверждается в таких разнообразных местах, как обычные газеты, более изощренные популярные журналы и журналы, серьезные рассуждения в гуманитарных и социальных науках, а также в технических трудах философов. Было бы бесполезно доказывать этот широкий диапазон консенсуса; но для того, чтобы ясно иметь перед собой философский контекст, мы можем привести несколько кратких цитат.<126>

    (1) Человек, как и всякое живое существо, мыслит непрестанно, но не знает этого: мышление, которое становится сознающим себя , есть лишь малая часть его. И, можно сказать, худшая часть: ибо только это сознательное мышление совершается в словах, то есть в символах сообщения, посредством которых раскрывается происхождение сознания. (Ницше, Радостная мудрость , подразд. № 354)

    (2) Пусть никто не пренебрегает символами! Многое зависит от их практического выбора.Кроме того, их ценность не уменьшается от того факта, что после долгой практики нам больше не нужно вызывать символ, нам не нужно говорить вслух, чтобы думать. Факт остается фактом: мы думаем словами или, если не словами, то математическими или другими символами. (Фреге, Разум , т. 73, с. 156)

    (3) Следовательно, неверно говорить о мышлении как о «умственной деятельности». Мы можем сказать, что мышление есть по существу деятельность по оперированию знаками. Эта деятельность выполняется рукой, когда мы думаем письмом; ртом и гортанью, когда мы думаем, говоря; и если мы мыслим, воображая знаки или образы, я не могу дать вам мыслителя.Итак, если вы скажете, что в таких случаях мыслит ум, я бы только обратил ваше внимание на тот факт, что вы употребляете метафору, что здесь ум является деятелем в ином смысле, чем тот, в котором рука может быть названа действующей. агент в письменной форме. (Витгенштейн, Синяя книга , стр. 6-7)

    (4) … Утка и основа всякой мысли и всякого исследования есть символы, и жизнь мысли и науки есть жизнь, присущая символам; так что неправильно говорить, что хороший язык важен для хорошей мысли, просто; ибо это его суть.(К. С. Пирс, Собрание статей , II, стр. 129)

    (5) Слова имеют значение только потому, что слова — это то, чем мы думаем. (HH Price, Аристотелевское общество , Приложение, том XIX, стр. 7)

    (6) Теоретизирование — это деятельность, которую большинство людей могут и обычно проводят в тишине. Они артикулируют в предложениях построенные ими теории, но большую часть времени не произносят эти предложения вслух. Они говорят их себе… Большая часть нашего обычного мышления проводится во внутреннем монологе или безмолвном монологе, обычно сопровождаемом внутренним кинематографическим шоу визуальных образов…. Этот трюк разговора с самим собой в тишине не усваивается ни быстро, ни без усилий…. (Ryle, Concept of Mind , стр. 27. См. также стр. 282-83 и 296-97) <127>

    (7) Это помогает прояснить известную трудность мышления без слов. Определенные виды мышления представляют собой фрагменты разумного разговора с самим собой. Обратите внимание на то, как я «мысленно» написал последнее предложение. Я не могу выполнять «думающую» часть без части разговора (или письма), так же как человек не может выполнять изящную часть ходьбы отдельно от ходьбы (или какой-либо эквивалентной деятельности).(JJC Smart, Философия и научный реализм , стр. 89)

    Этих цитат будет достаточно, чтобы установить контекст, в котором философы говорят о мышлении в языке (или с помощью языка). Можно было бы добавить много других цитат из литературы. 1 Здесь не предполагается, что все цитируемые лица занимают одну и ту же позицию в отношении отношения между мыслью и языком. Тем не менее, было бы интересно посмотреть, что любой из этих мыслителей или другие, полагающие, что люди думают на языке, могли бы спасти свою позицию от последующей критики.

    Беспокойство по поводу концепции мышления на языке или с помощью языка высказывалось рядом авторов, но только в отношении его ограниченных аспектов. 2 Здесь мы рассмотрим аргументы, направленные на то, чтобы подвергнуть сомнению концепцию целиком и в принципе. Во-первых, рассмотрим причину отклонения точки зрения, согласно которой мы всегда думаем на языке. Он состоит в том, что мышление часто происходит без производства, манипулирования или восприятия чувственно-воспринимаемых знаков, без которых невозможно употребление языка.Подобные случаи часто вызывают предложения «Пенни за ваши мысли».

    Мышление : Как бы мы ни решили их назвать и как бы мы их ни осознавали, существуют интенциональные состояния людей, более или менее фиксированные или мимолетные, которые не требуют для своего достижения то, чем они являются о или о быть восприняты вовлеченным лицом или причинно воздействовать на него. Чтобы думать о 3 Генрихе Восьмом, <128> о первом автомобиле, о теореме Пифагора или о реке Миссисипи, не требуется, чтобы они беспокоили мою нервную систему.Такие состояния ( t -состояния) людей часто называют «мыслями», особенно в отличие от «восприятий», и нахождение в таком состоянии есть одна из вещей, которые чаще называют «мышлением». Человеку не более нужно проходить через смену таких состояний, чтобы думать, как ему нужно менять свое телесное положение, чтобы сидеть, лежать или спать. Редко, если вообще когда-либо — как утверждается в случае мистического созерцания — эти t —состояния неизменны. Обычно они протекают с различной скоростью, смешиваясь с состояниями личности многих видов, управляемые такими переходными структурами, как умозаключение, ориентация на цель, объективные структуры, данные в восприятии или другими способами, и элементарная ассоциация «идей», среди прочих.В дальнейшем мы будем использовать «мышление» для охвата как отдельного t -состояния, так и потока таких состояний, независимо от того, насколько они перемешаны с состояниями других личностей.

    Язык : Чувство воспринимаемые знаки или символы являются неотъемлемой частью языка. Всегда неверно говорить, что язык присутствует или используется там, где нет или не используются никакие знаки. И чем бы ни был знак, это нечто постижимое через его чувственные качества.То есть это то, что можно увидеть, услышать, ощутить, попробовать на вкус или обонять. Кроме того, использование языка требует определенного уровня действительного чувственного понимания знаков, которые употребляются в данном случае. (Спутанность или искажение этой чувственной обратной связи может сделать субъекта неспособным писать или говорить; и, конечно, без восприятия испускаемых последовательностей знаков невозможно понять человека, излучающего язык.)

    Теперь почти по желанию можно создавать случаи, когда мышление происходит без присутствия или использования языка.Это, конечно, то, что всем, включая сторонников мышления на языке, очень хорошо известно. Именно эти случаи вместе с предположением, что мы всегда думаем на языке, создают то, что в (7) было названо «известной трудностью мышления без слов». Если, как в (3), «мышление есть по существу деятельность по оперированию знаками», то, когда знаков нет — и, следовательно, когда средства, с помощью которых мы производим знаки, манипулируем ими или воспринимаем их, не функционируют, — мы делать есть трудности.В самом деле, трудность столь серьезная, что она сводится к доказательству того, что мышление есть , а не по существу деятельность по оперированию знаками, и что часто мы думаем совершенно без языка. Нельзя оперировать знаками там, где их нет. <129>

    Как показывают приведенные выше цитаты, наиболее распространенный шаг, предпринятый для спасения «мышления на языке», — это переход к «молчаливому монологу», как в (6), или к «кусочкам разумного разговора с самим собой», как в (7). Это современные оттенки «подголосового языка» Джона Ватсона.’ Конечно, человек может говорить сам с собой или писать сам с собой. Но говорить и писать самому себе требуют производства и восприятия чувственных знаков точно так же, как говорить и писать другому. Осознание этого — вот что подталкивает защитника мышления на языке к безмолвному монологу или к негласной речи — письменным аналогом которой было бы невидимое письмо. То есть доводят до плоских абсурдов. Безмолвный монолог, т. е. безмолвное говорение, стоит в точности наравне, например, с безмолвным соло на трубе или с безмолвным громом.Поэт может сказать:

    Услышанные мелодии сладки, но неслыханные

    слаще; посему, мягкие дудочки, продолжайте играть;

    Не для чувственного слуха, а для большей милости,

    Трубка на спирту частушки без тона;…

    (Китс, Ода греческой урне )

    Но на самом деле нет неслышимых мелодий, нет ушей, кроме «чувственных», нет частушек без тона.

    Те, кто говорит о безмолвном дискурсе, несомненно, имеют в виду тот факт, что с нашим мышлением о вещах или о вещах переплетается множество образов языковых сущностей.(Это особенно верно в отношении академиков или интеллектуалов вообще из-за их большой озабоченности выражением мысли. Вероятно, адекватная феноменология мышления показала бы большой контраст между ними и другими классами людей именно в отношении между мышлением и степенью активности в визуализация языковых объектов и событий.) Но визуализация слова — это не использование слова, точно так же, как визуализация лошади не является использованием лошади. Более того, представление слова, фразы или предложения не является производством или восприятием слова, фразы или предложения в большей степени, чем представление лошади создает или воспринимает — или иным образом «имеет» — лошадь.Вообразить лингвистическую последовательность не значит иметь ее в особом месте — в уме, — и не значит иметь особый вид лингвистической последовательности. Воображать — значит иллюстрировать определенный тип мышления или интенционального состояния, причем тип, который имеет интересные отношения с другими видами мышления. Но нет никаких оснований предполагать, что все виды мышления обязательно включают или сопровождаются этим видом мышления (воображения), направленным на языковые сегменты. А если бы и были, то из этого еще не следовало бы, что всякое мышление требует языка, так как такое мышление о языковых сегментах вовсе не является языком.И , и не требуют присутствия какого-либо <130> языка для того, чтобы оно произошло, поскольку интенциональное несуществование применимо к ментальным событиям, когда объектами являются языковые сегменты, а также палки, камни и животные.

    Рассмотрев причину отказа от утверждения, что люди всегда думают на языке, давайте теперь рассмотрим, думают ли они когда-либо. На самом деле трудность заключается не в том, как думали Смарт (выше) и другие, не в том, чтобы увидеть, как можно мыслить без языка , а в том, чтобы увидеть , как можно было бы думать с его помощью.Мышление с помощью языка или в языке должно состоять в том, чтобы делать что-то с символами и, таким образом, обязательно включает в себя действия по из них, например, производить, изменять или воспринимать их. Если мы хотим что-то делать с ножом (например, резать хлеб), мы должны что-то делать с ножом (например, сжимать его в руках). Но, как мы видели, мышление происходит там, где вообще ничего не делается с или со знаками, в которых нет никаких знаков . Сила или акт наличия или изменения t -состояний, то есть сила или акт мышления, — это, следовательно, не сила или акт наличия или изменения языковых символов.(На самом деле это не способность делать что-либо с помощью чего-либо или вообще в чем-либо. Глубокая разница в видах сил и действий, связанных здесь, — это то, на что Витгенштейн обращает внимание в последнем предложении (3) выше.) Мысль — это , конечно, практическое, поскольку оно оказывает влияние на мир чувственных частностей или вносит в него некоторые изменения. Но оно само по себе не способно действовать с теми видами частностей, которые используются в языковом поведении в качестве его непосредственных инструментов.Именно эта неспособность делает невозможным для защитников мышления на языке дать какое-либо объяснение механизмов или «как», посредством которых слова, которыми мы якобы думаем, производятся, манипулируются и избавляются от них. — хотя они должны производиться (или храниться и вывозиться), манипулироваться и, в некотором смысле, избавляться от них, если мы хотим мыслить с их помощью и в них как наши инструменты или инструменты.

    Одна лишь постановка вопроса о том, как в деталях это делается в ходе мышления , обнаруживает, я думаю, нелепость «мышления на языке».Простое мышление ничего не может сделать с до знаков, которые могли бы использоваться в языке, и, следовательно, оно ничего не может сделать с такими знаками или с актом модификации условий таких знаков. Абсурдно предполагать, что можно сделать x с y без какого-либо изменения условий, состояния, отношений или свойств y . Это и только это я подразумеваю, говоря, что абсурдно предполагать, что можно что-то сделать с и , ничего не делая с и .

    Если нам ответят, что, конечно, ум или мысль не делают этих вещей, но что, когда мы пишем, говорим, слышим, видим и иным образом относимся к действительным словам в действительном использовании языка, мы тогда думаем, с частями тела, управляющими задействованными символами, то <131> следует указать, что, хотя мы действительно можем и мыслить в таких случаях, мы не просто думаем. Тотальное событие здесь, для которого, безусловно, необходим язык, не есть мышление .Правильное использование языка может иметь место даже, как указывал Витгенштейн, без возникновения каких-либо особо релевантных t -состояний. С другой стороны, мышление происходит без использования рук, рта, ушей, глаз, пальцев каким-либо соответствующим образом. Следовательно, то, что может произойти только благодаря их использованию, не то же самое, что мышление, хотя оно может каким-то образом включать мышление или влиять на него.

    Смарт замечает в (7), что, когда он мысленно написал предложение «Некоторые виды мышления представляют собой фрагменты разумного разговора с самим собой», он мог «делать «мыслительную» часть без части говорения (или письма) не больше, чем мужчина может делать грациозную часть ходьбы отдельно от ходьбы.Это может быть правдой, когда вдумчиво пишет предложение (что бы это ни значило). Но из этого не следует, что нельзя думать , что определенные виды мышления представляют собой фрагменты разумного разговора с самим собой без использования языка, хотя Смарт явно думает, что это так. Конечно, нельзя мысленно написать , не написав. Но это не имеет никакого отношения к тому, можем ли мы думать со словами или без них. Кроме того, сравнение с изящной походкой неуместно.Мы действительно, как показано выше, иногда думаем без слов или символов, тогда как случаи благодати без поведения неизвестны.

    Теперь совершенно верно, что некоторые процессы, явно вовлекающие мышление, как описано выше, зависят в своем происхождении от языкового поведения и чувственных знаков, которые оно включает, например, процессы изучения алгебры или истории басков, или изучения как консультировать эмоционально расстроенных людей. Но следует отметить, что сами по себе они не являются процессами мышления , а скорее чрезвычайно сложными процессами, включающими в себя все виды событий и сущностей, отличных от языка и отличных от мышления — т. е.г., чувства, восприятия, здания, другие люди, дни и ночи, книги и т. д. Ни один из этих процессов не является процессом мышления; и только по этой причине из них нельзя делать вывод о том, что мышление есть языковое поведение или что думает с помощью языка. То, что существенно для вещей или событий определенного рода, должно быть показано как существенное для них, взятое само по себе, а не в сочетании со многими другими вещами. По отношению к рассматриваемым вовлеченным процессам было бы более уместно (хотя это все равно было бы неправильно) сказать, как некоторые говорили в последние годы, что мы живем в языке или с ним.Тем не менее несомненно, что между языковыми процессами и их чувственными знаками, с одной стороны, и определенными последовательностями t -состояний, с другой, существует своего рода отношение зависимости — вероятно, похожее на механизмы обратной связи. Что именно представляет собой это отношение <132> зависимости, по-прежнему завуалировано, между прочим, априорными предположениями о том, какими мышление и язык должны быть и что делать. Одно из таких предположений состоит в том, что мышление, по существу, является операцией со знаками или символами или действием с языковыми процессами или сущностями или внутри них.

    Мнение, что мы (обязательно) думаем без языка, сегодня считается настолько диковинным, что не заслуживает серьезного рассмотрения. Но это не из-за отсутствия аргументов в его поддержку. Моя цель здесь состояла в том, чтобы сосредоточиться на некоторых аргументах, призванных показать абсурдность мышления на языке . Основные положения этих аргументов таковы: мышление действительно происходит без какого бы то ни было сопутствующего языка и, таким образом, не является силой или актом управления языковыми знаками, как только становится ясно, что такое такой знак. Мышление , в отличие от связанных с ним поведенческих процессов, ничего не может сделать с до знаков или символов и, следовательно, ничего не может сделать с ими.

    ОСНОВЫ РАЗУМА: ОТНОШЕНИЕ ЯЗЫКА И МЫСЛИ | Университет Коч | Koç University

    «Границы моего языка означают границы моего мира». Людвиг Витгенштейн

    Автор: доц. Проф. Тильбе Гёксун / Колледж социальных и гуманитарных наук, факультет психологии

    Как мы мыслим без языка? Какие взаимодействия вовлечены в сложные отношения между языком и мышлением? Те же ли пределы нашего языка, что и пределы нашего мышления?

    Связь между языком и мышлением обсуждалась и исследовалась широким кругом ученых, включая лингвистов, философов, когнитивистов, психологов и антропологов.Язык — это символический инструмент, который мы используем для передачи наших мыслей, а также для представления наших когнитивных процессов. Язык — это зеркало мышления, и это один из способов, которыми мы сообщаем о нашем богатом когнитивном мире. Как предполагает Витгенштейн, мы можем видеть мир в границах нашего языка, и мы так думаем. Следовательно, мы можем утверждать, что язык, на котором мы говорим, не только облегчает мысленное общение, но также формирует и разнообразит мышление.

    Можем ли мы понять понятие, которого нет в нашем языке? Например, немецкое слово «schadenfreude» состоит из слов «schaden (зло)» и «freude (удовольствие)» и означает «быть довольным, потому что другие испытывают плохие вещи.Значит ли это, что мы не понимаем этого чувства, или мы его не испытывали, потому что ни одно слово в английском языке не дает такого же значения? Прежде всего, как мы можем мыслить без языка? Что еще более важно, можем ли мы даже думать?

    Мы можем говорить о трех различных взаимодействиях, когда исследуем сложные отношения между языком и мышлением. Во-первых, существование языка как познавательного процесса влияет на систему мышления. Во-вторых, мышление предшествует языку, и изучение языка взаимодействует с концептуальным процессом, который формируется до использования языка.В-третьих, каждый разговорный язык может влиять на систему мышления. Здесь мы обсудим эти три взаимодействия в следующих подразделах: «мышление без языка», «мышление до языка» и «мышление с помощью языка».

    МЫШЛЕНИЕ БЕЗ ЯЗЫКА

    В отличие от животных, люди используют язык как для общения, так и для символического мышления. Это усиливает аргумент о том, что язык способствует формированию понятий. Известно, что животные тоже тщательно общаются, подают предупреждающие сигналы в случае опасности, имитируют звуки и общаются с помощью жестов рук, как это наблюдается у приматов.Тем не менее считается, что такие процессы, как причинно-следственные связи и признание чужих мыслей, требований и целей, более развиты у людей. Например, слабослышащие дети, рожденные от слышащих родителей, иногда осваивают жестовый язык с опозданием. Такие дети могут общаться с людьми в доме, используя знаки, которые они развивают. Однако только с опозданием они усваивают слова для описания абстрактных когнитивных и эмоциональных понятий, таких как понимание, мышление и чувство.Кроме того, показано, что им требуется больше времени, чтобы понять понятие разума, по сравнению с их сверстниками, которые могут слышать и выражать абстрактные слова.

    Другой пример касается понимания чисел. Племя пираха на Амазонке использует ограниченное количество слов для описания чисел. Племя использует специальные слова для 1, 2 и 3. Они обозначают любое число больше 3 как «много». Исследования, проведенные с этим племенем, показывают, что члены испытывают трудности в числовых тестах, особенно в расчете абсолютных размеров.Лишение системы счисления в языке, по-видимому, влияет на процессы вычисления.

    В отличие от этих примеров мы видим, что мышление продолжается без словесного языка. Например, люди с афазией, у которых есть проблемы с речью из-за повреждения головного мозга, могут иметь сложные структуры мышления, несмотря на проблемы с их способностями к выражению. Наше исследование, проведенное с пациентами с травмами головного мозга, показывает, что они могут выражать свои мысли невербальным языком, когда у них нет концептуальных проблем.Например, если в мозгу все еще есть пространственные знания, они могут описать маршрут жестами рук, когда их об этом попросят.

    Исследования показывают важность языка, особенно языка, описывающего понятия, в возникновении когнитивных процессов. Несмотря на то, что язык и мышление тесно связаны друг с другом, выражение мысли не всегда достигается словами. Люди с проблемами речи могут выражать свои мысли другими способами, используя невербальное общение.

    МЫШЛЕНИЕ ДО ЯЗЫКА

    Лучшим примером для понимания того, существуют ли мыслительные или когнитивные процессы до появления языка, является исследование понимания младенцами понятий и того, как они могут меняться вместе с языком.Младенцы могут классифицировать объекты и действия, понимать причинно-следственную связь между событиями и видеть цели в движении. Недавние исследования репрезентации действий и пространственных концепций показали, что репрезентация универсальных и общеязыковых действий младенцев продуктивно меняется при изучении родного языка. Например, в языках используются предлоги для выражения отношений между объектами, т. е. в, на, под. Однако языки также различаются тем, как они используют эти отношения.Одно из наиболее важных исследований предполагает, что младенцы могут различать понятия, выраженные такими предлогами, как сдерживание (в) и поддержка (на). Корейский язык определяет характер этих отношений сдерживания и поддержки, используя тесноту отношений между объектами: тесные или свободные. Например, карандаш в коробке размером с карандаш представляет собой тесные отношения, а карандаш в большой корзине — свободные отношения. Это не возможная кодировка на английском языке.Было обнаружено, что хотя пятимесячные младенцы в США были чувствительны к тесным-свободным отношениям между объектами, они потеряли эту чувствительность примерно в возрасте 2,5 лет. Тот же эксперимент, повторенный с корейскими детьми, показал, что они были чувствительными как до, так и после изучения языка.

    Короче говоря, в то время как дети универсально воспринимают различные отношения понятий, они различают понятия, выраженные на их родном языке, и теряют чувствительность в различении других по мере того, как они изучают свой родной язык.Однако, когда они вырастут, они все еще могут усвоить такие различия, если будут обращать внимание или если они будут обучены этому.

    МЫШЛЕНИЕ ЯЗЫКОМ

    В конце 1800-х годов антрополог Франц Боас заложил основы культурной относительности. Согласно этой точке зрения, люди видят и воспринимают мир в границах своих культур. Роль антропологии состоит в том, чтобы исследовать, как люди обусловлены своей культурой и как они по-разному взаимодействуют с миром.Предполагается, что для понимания таких механизмов необходимо изучить их влияние на культуру и язык. Отражением этого взгляда на отношения между языком и мышлением является гипотеза лингвистического детерминизма, выдвинутая Эриком Сафиром и Бенджамином Ли Уорфом. Эта гипотеза предполагает, что мысль возникает только под влиянием языка, а понятия, которые, как считается, существуют даже в младенчестве, исчезают из-за изученного языка. Эта гипотеза выстраивает полюс среди разнообразных взглядов на взаимодействие языка и мысли.Сегодня мы видим отражение этой гипотезы в нескольких взглядах. Одной из них является гипотеза лингвистической относительности, которая предполагает, что языки различаются в зависимости от их языковых структур, а также слов, из которых они состоят.

    Согласно гипотезе лингвистической относительности, язык, на котором мы говорим, меняет наше восприятие мира и формирует наши представления. Короче говоря, язык используется не только для целей общения. С этой точки зрения люди, говорящие на разных языках, имеют разные взгляды на мир.Например, русский и греческий языки детально определяют оттенки зеленого и синего, и люди, говорящие на этих языках, могут различать такие оттенки гораздо легче и быстрее. Более ярким примером могут служить языки, в которых пол используется для идентификации объектов. Такие языки, как испанский, французский и немецкий, приписывают объектам пол. Что еще интереснее, объект с женским аффиксом в одном языке может иметь мужской аффикс в другом языке. Например, слово «ключ» имеет мужской аффикс в немецком языке и женский аффикс в испанском.Точно так же слово «мост» имеет женский аффикс в немецком языке и мужской аффикс в испанском языке. В каком-то смысле это случайные совпадения. Люди с родными языками, такими как немецкий или испанский, сдают тест на английском как на втором языке. Некоторым именам собственным (например, Том, Кэти) сопоставляются разные имена объектов, и участников просят выучить эти соответствия. Некоторые совпадения совпадают с их родным языком (если немецкий, Том — Ки, оба мужского пола), а некоторые совпадения неконгруэнтны (Том — Бридж: мужской и женский).Результаты показывают, что людям трудно заучивать неконгруэнтные совпадения, и поэтому на их механизмы внимания могут влиять специфические структуры их языков. Важным выводом является то, что этот эффект может быть заметен и наблюдаться даже в тесте, проводимом на втором языке участников. В языке есть некоторые понятия или совпадения.

    Другие гипотезы об «отношении языка и мышления» предполагают, что язык не оказывает существенного влияния на понятия при мышлении.Согласно этой точке зрения, язык, на котором мы говорим, косвенно и/или временно влияет на наши когнитивные процессы. Символы, специфичные для языка, могут влиять только на онлайн-мышление. Говоря, люди неизбежно используют понятия, выраженные на их языке. Однако недавние исследования показывают, что у людей, говорящих на разных языках, которые фокусируются на отдельных аспектах действия (т. е. на манере действия «прыгать» или направлении действия «сверху»), есть сходные жесты рук, описывающие направление действия.Эти результаты показывают, что язык не всегда влияет на мышление.

    В то время как дети повсеместно воспринимают различные отношения понятий, они различают понятия, выраженные на их родном языке, и теряют чувствительность в различении других по мере изучения родного языка.

    ЗАКЛЮЧЕНИЕ

    В заключение, между языком и мышлением существует неразрывная связь. В упомянутых выше процессах взаимодействия роль языка меняется.Несмотря на то, что пределы нашего языка отличаются от пределов нашего мышления, неизбежно, что люди отдают приоритет понятиям в своем языке. Это, однако, не означает, что они не могут понимать или думать о понятиях, которых нет в их языке. Будущие исследования абстрактных понятий, таких как передача эмоций или выражение времени, прольют свет на взаимодействие языка и мысли.(2017). Выражение событий движения на фарси. Язык, познание и неврология, 32, 792–804.

    Бородицкий Л., Шмидт Л. А. и Филлипс В. (2003). Пол, синтаксис и семантика. Язык в виду: достижения в изучении языка и мышления, 61–79.

    Чой, С. (2006). Влияние специфического для языка ввода на пространственное познание: категории сдерживания. Первый язык, 26, 207–232.

    Франк М.К., Эверетт Д.Л., Федоренко Е.и Гибсон, Э. (2008). Число как когнитивная технология: данные из языка пираха и познания. Познание, 108 (3), 819–824.

    Глейтман, Л. и А. Папафрагу (2013). Отношения между языком и мышлением. В Д. Рейсберге (ред.) Справочник по когнитивной психологии. Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 504–523.

    Гёксун, Т., Хирш-Пасек, К., и Голинкофф, Р. М. (2010). Торговые площади: Разделение событий для изучения языка. Перспективы психологической науки, 5, 33–42.

    Гёксун Т., Лехет М., Малыхина К.

    Добавить комментарий

    Ваш адрес email не будет опубликован.