Содержание

Философский скептицизм — это… Что такое Философский скептицизм?

Филосо́фский скептици́зм — школа философской мысли. Скептицизм может варьироваться от сомнений в современных философских подходах до агностицизма и отрицания реальности внешнего мира.

От методологического скептицизма философский скептицизм отличает то, что подход философского скептицизма заключается в отрицании того, что достоверные знания возможны, в то время как методологический скептицизм подвергает все утверждения подробным исследованиям с целью установления, какие из этих утверждений истинны.

Школы философского скептицизма

Некоторые сторонники философского скептицизма считают, что знания в принципе возможны. Можно считать, что таких взглядов придерживался Сократ, который, по-видимому, считал, что если люди будут продолжать задавать вопросы, то они достигнут знаний, хотя и не имеют их сейчас. Некоторые скептики пошли дальше и утверждают, что истинное знание невозможно, как, к примеру, Академическая школа Древней Греции после Карнеада. Сторонники третьего подхода не отвергают и не утверждают возможность знания.

В Китае даосская книга Чжуан-цзы, которую приписывают философу 4 века д.н.э. Чжуан-цзы периода Ста школ, является скептической по своей сути. В ней представлены два известных скептических парадокса — «Счастье рыбы» и «Чжуан-цзы приснилось, что он бабочка».

В исламской философии скептицизм был основан Абу Хамид аль-Газали как часть ортодоксальной школы в исламской теологии.

Мишеля де Монтеня считают основателем современного скептицизма, в особенности в его работе «Опыты».

Скептические гипотезы

Под скептической гипотезой понимают гипотетическую ситуацию, которую можно использовать как аргумент к скептицизму по отношению к какому-либо утверждению или классу утверждений.

Скептическая гипотеза в современной западной философии впервые появляется у Декарта в «Размышлениях о первой философии».

Известными примерами таких гипотез являются:

  • Мозг в колбе.
  • Аргумент сна Декарта и Чжуан-цзы, полагающий, что реальность неотличима от сна.
  • Гипотеза пяти минут, которая предполагает, что мир был создан недавно, вместе со следами и записями, указывающими на то, что он был создан давно.
  • Гипотеза имитации реальности, которая предполагает, что мы находимся внутри компьютерной симуляции.

См. также

Ссылки

диалог сквозь тысячелетия – тема научной статьи по философии, этике, религиоведению читайте бесплатно текст научно-исследовательской работы в электронной библиотеке КиберЛенинка

УДК 1(091)141.3 Музяков Сергей Иванович

доктор философских наук, доцент, профессор кафедры психологии, педагогики и социально-гуманитарных дисциплин Московского университета им. С.Ю. Витте

АНТИЧНЫЙ СКЕПТИЦИЗМ И СОВРЕМЕННАЯ ФИЛОСОФИЯ НАУКИ: ДИАЛОГ СКВОЗЬ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

Аннотация:

В статье предпринята попытка найти черты сходства между эпикурейским, стоическим, скептическим направлениями эллинистической эпохи и античным скептицизмом, которые становятся существенными в исторической перспективе. Предполагается, что корни современного общества, построенного, в частности, на постмодернистской демонополизации истины, уходят в эллинистическую эпоху, когда переоткрывался вопрос об отношении мышления к действительности, о природе и критериях истинного знания. Автор приходит к мысли, что эллинистическая философия во многом предвосхитила современные эпистемологические, этические и социально-философские идеи.

Ключевые слова:

эллинистическая эпоха, пирронизм, скептицизм, стоицизм, эпикуреизм, эпистемология, философия науки, современное общество, истина.

Muzyakov Sergey Ivanovich

D.Phil. in Philosophy, Professor, Psychology, Education Science, Social Sciences and Humanities Department, Witte Moscow University

ANCIENT SKEPTICISM AND MODERN PHILOSOPHY OF SCIENCE: DIALOGUE OVER MILLENNIUMS

Summary:

The article attempts to find similarities between the Epicurean, Stoic, skeptical schools of the Hellenistic era and ancient skepticism that are becoming relevant from the historical perspective. It is assumed that the roots of the modern society, that has developed, in particular, in the framework of postmodern de-monopolization of the truth, go to the Hellenistic era, when the question of relation between a thought and reality, the nature and criteria of true knowledge was rediscovered. The author comes to the conclusion that the Hellenistic philosophy in many ways anticipated the modern epistemological, ethical, social and philosophical ideas.

Keywords:

Hellenistic epoch, Pyrrhonism, skepticism, stoicism, epicureanism, epistemology, philosophy of science, contemporary society, truth.

Один из «вечных» философских вопросов — вопрос об истине, о соотношении наших знаний и действительности, о познавательных возможностях разума и — шире — о природе рационального. Как все обстоит «на самом деле»? И существует ли вообще это «самое дело»? Кто возьмет на себя «смелость» утверждать, что на эти вопросы можно ответить или — тем более — что ответы на них уже имеются? Не будет ли такое утверждение наивным и «инфантильным»? Не будет ли оно всего лишь самообольщением, а не установлением истинного положения вещей? Вне всякого сомнения, удовлетворительных, общепризнанных, «окончательных» ответов на эти вопросы нет, и не исключено, что их вообще никогда не будет. Несмотря на это, некоторые «убежденные» сторонники какой-либо из точек зрения, интерпретации, модели и т. п. всерьез утверждают, что им известно, как все обстоит «на самом деле», что нечто уже давно «найдено», «установлено», «доказано»; однако в данном случае мы имеем дело не с чем иным, как с «монополизацией» истины, «авторитаризмом» и «антидемократией» в области духовной культуры, против чего, например, активно выступал П. Фейерабенд со своим «эпистемологическим анархизмом». Конечно, концепция П. Фейерабенда также не является «единственно верной», но она, по крайней мере, не претендует на такого рода статус, а является всего лишь методологическим принципом разрушения интеллектуального догматизма и «самодовольства». Одним из важных и справедливых утверждений «эпистемологического анархизма» является положение о том, что провозглашение некой концепции в качестве «правильной» не делает ее таковой; монополизация истины не означает ее обнаружение, более того — она (монополизация) представляет собой именно отказ от поиска истины, а значит, по крупному счету, — отказ от самого мышления [1].

Концепция П. Фейерабенда удивительным образом перекликается с философским учением античных скептиков, которые задолго до появления неклассических эпистемологических идей говорили о проблематичности познания, недостоверности или равносильности различных противоборствующих представлений и идей, выступали против «опрометчивости догматиков». Название одного из наиболее важных трудов П. Фейерабенда — «Против метода» — не просто перекликается, а даже почти совпадает с названием трактата последнего представителя античного скептицизма Секста Эмпирика — «Против ученых» [2]. В этой связи возможно по-новому рассмотреть философское наследие античного скептицизма, которое традиционно воспринимается как малозаметное интеллектуальное

явление эпохи эллинизма и поздней античности; как нечто достаточно близкое агностицизму и релятивизму. Античные скептики, которые выглядят неким «потерянным поколением» философов собственной эпохи, вступая в интересный диалог с современными эпистемологическими идеями и концепциями философии науки, оборачиваются мыслителями, которые намного опередили свое время и во многом предвосхитили сегодняшние пути и повороты философской мысли.

Такой ракурс рассмотрения античного скептицизма является, несомненно, новым и плодотворным. Впервые он был предложен отечественным исследователем Д.А. Гусевым [3], который в своих трудах отталкивается как раз от традиционного историко-философского понимания античного скептицизма, стараясь преодолеть господствующую как в отечественной, так и в зарубежной литературе тенденцию его представления всего лишь как одного из «периферийных» философских направлений эпохи заката античного мира. Исследователь справедливо отмечает, что античный скептицизм, который может быть рассмотрен не только в качестве философских идей собственно скептической школы, но и шире — в качестве общей социально-протестной и эвдемонистической направленности эллинистической философии, представляет собой по крупному счету своего рода «целину» в проблемном поле историко-философских исследований как в нашей стране, так и за рубежом [4].

В традиции историко-философских исследований не найти анализа скептицизма стоиков или эпикурейцев — и те и другие обычно рассматриваются представляющими сами себя, именно «стоиков» и «эпикурейцев», а начало античного скептицизма как философской, условно говоря, «школы» собственно скептиков связывается с именем Пиррона. Уже в самой формулировке второго вопроса Пиррона, которую предлагает нам его ученик Тимон (какое отношение к объектам окружающего мира мы должны себе усвоить), звучит очевидная нота скептицизма в отношении истины, поскольку речь идет о том, что, какова бы ни была истина вещей, не она определяет наше отношение к ним, но мы сами должны отнестись к ним «так, чтобы…», т. е. установить свою истину о вещах; и это — «выгодная для нас» истина ведет нас к счастью. Иными словами, истина вещей такова, как мы к ним отнесемся, и мы обязаны отнестись к ним так, чтобы не страдать, но быть счастливыми. Мы видим здесь тот самый здравый субъективизм, который демонстрируется, например, Гамлетом, говорящим Розенкранцу и Гильденстерну, что вещи хороши или плохи не сами по себе, но только в нашей оценке. Гамлет в этом своем высказывании — скептик, выражающий вполне здравую идею, согласно которой единой для всех истины не существует, поскольку каждый смотрит на вещи по-своему.

Однако проблема Гамлета заключается в том, что он, здравый скептик на словах, на деле опровергает свой скептицизм, поскольку целеустремленно ищет Истину и Справедливость. Хотел того Шекспир или нет, но именно в нарушении кодекса скептика — трагедия Гамлета и вообще трагедия описываемых в пьесе событий, а вовсе не в том обстоятельстве, что Гамлет физически погибает, как погибают и все основные персонажи пьесы. Гамлет ищет истину, и, значит, он обрекает себя и других на несчастья. Это реализованное в сюжете пьесы поучение во многом перекликается с поучением Пиррона, согласно которому о вещах ничего знать нельзя, они скрыты и даны нам только в нашем субъективном восприятии, следовательно, необходимо воздерживаться от каких-либо суждений о них, и из этого неведения и воздержания и проистекает искомое счастье невозмутимости духа.

Важно подчеркнуть, что «неведение» у Пиррона не означает невежества, но, напротив, является углубленной рефлексией, ведущей к идее, что мы не можем знать истины и потому не должны выступать от ее имени, самонадеянно обвиняя других в ее попрании. В связи с этим нельзя не упомянуть, на мой взгляд, блестящую интерпретацию «Гамлета» в статье итальянского ученого Р. Нолы, посвященной проблематике философии науки [5]. Автор статьи, совсем не думая ни об античном скептицизме, ни о скептицизме вообще, а стремясь наглядно, в образах героев Шекспира, продемонстрировать борьбу между разными школами в философии науки, невольно для себя дает яркую иллюстрацию учения Пиррона. Р. Нола заставляет шекспировских героев вести спор о том, существует или нет истина до ее познания — вне человека и до человека, отдавая роль искателя такой истины Гамлету, а роль скептиков — Полонию, Розенкранцу, Гильденстерну и Лаэрту. У Р. Нолы все эти известные персонажи воплощены в философов науки определенных школ: Гамлет представляет школу, защищающую объективный реализм научной истины, а его оппоненты — школу, разрабатывающую идею истины, конструируемой в процессе познания, а до познания являющейся пустым понятием, понятием того, о чем сказать ничего нельзя. Сам Р. Нола — на стороне объективного реализма истины, и ему претит скептицизм понимания истины как конструкта познания. Однако крайне интересно, что в роли скептиков-конструктивистов Полоний, Розенкранц, Гильденстерн и Лаэрт гораздо убедительнее в аргументах, чем Гамлет, который демонстрирует нервозность и даже агрессию, в то время как противоположная сторона — терпение и невозмутимость, обычно свойственные тем, кто не обольщается по

знанию (мудрости), что нельзя обольщаться. У Р. Нолы, таким образом, присутствует в подтексте, что Гамлет именно обольщается истиной, а обольщение истиной и есть то, согласно Пир-рону, что отлучает человека от счастья душевного равновесия.

Тем самым невольно Р. Нола устанавливает историческую связь между античным скептицизмом и скептицизмом философии науки, коль скоро он говорит о конструктивистской школе в философии науки как именно о скептической (в отношении истины) школе. В той или иной мере таких позиций придерживаются все крупные направления в философии науки, в том числе постмодернистское направление, к которой и принадлежат конструктивистские философы науки. Р. Нола не приемлет, называя в другой своей статье постмодернизм (отказ признать объективную реальность истины) «Чернобылем современной культуры» [6].

В данном случае возможно не согласиться с упомянутым автором относительно утверждения о том, что постмодернизм-скептицизм в философии науки заслуживает характеристики «Чернобыля», как не заслуживает упрека в агностицизме, философской непродуктивности или иронии античный скептицизм. Поскольку автор поднял тему скептицизма в связи со своей критикой конструктивистской (постмодернистской) философии науки с позиции защитника объективного реализма истины, следует отметить непростой характер скептицизма конструктивистских философов науки. Отметить — для того, чтобы показать непростой характер, интеллектуальную глубину и античного скептицизма, далеко не сводящегося к субъективизму-релятивизму в отношении истины. Сошлюсь на научную дискуссию вокруг такого направления постмодернистской школы в философии науки, как «конструктивный эмпиризм», автором которого является известный голландский философ науки Б. ван Фраассен. Дискуссия состоялась между американским исследователем Г. Роузеном, написавшим статью о «конструктивном эмпиризме» [7], и самим Б. ван Фра-ассеном, который на эту статью отреагировал [8]. Представляется важным привести аргументы обоих исследователей, чтобы понять, что такое скептицизм (коль скоро «конструктивный эмпиризм» — это скептицизм), и тем самым пролить свет на античный скептицизм.

Так, Г. Роузен приводит следующее определение Б. ван Фраассеном конструктивного эмпиризма: «С позиции признания объективной реальности истины наука в своих теориях стремится к истине, и, значит, принятие научных теорий опирается на убеждение в их истинности. Сторонник же конструктивного эмпиризма считает, что наука рождает не истинные, но эмпирически адекватные теории, которые и принимаются по основанию их эмпирической адекватности» [9, р. 144]. Казалось бы, отмечает он, данное определение вполне согласуется с тем, что традиционно утверждает эмпиризм-позитивизм, который рассматривает «наблюдаемое» единственно допустимым источником и содержанием информации о мире. Однако создаваемая Б. ван Фра-ассеном картина науки далеко не так проста, как представляется на первый взгляд. Неясно, что, собственно, имеет в виду Б. ван Фраассен под понятием «эмпирическая адекватность». Хочет ли он сказать, что такова наука реально — что в ней сознательно стремятся не к истине, а именно к «эмпирической адекватности»? Однако вряд ли реальный ученый сомневается в своем стремлении именно к истине, вряд ли он вообще обеспокоен этим вопросом. Потребовалось бы провести огромную социологическую работу, чтобы выяснить, что на самом деле думают ученые, а даже намека на это в текстах Б. ван Фраассена нет. Однако, быть может, рассуждает Г. Роузен, речь у Б. ван Фраассена идет не о реальной, но должной науке? Однако вновь Б. ван Фраассен не приводит никаких социологических свидетельств в пользу существования «сущих» и «должных» умонастроений среди ученых.

Между тем, полагает Г. Роузен, разгадка описания Б. ван Фраассеном науки как конструктивного эмпиризма состоит в том, что Б. ван Фраассен погружается как философ в мир науки примерно так же, как читатель погружается в мир какого-нибудь литературного произведения. Мы прекрасно знаем, что роман — «ненастоящая» жизнь, что он литературный вымысел. Но читая книгу, мы воспринимаем описываемые в ней образы и коллизии как «настоящую» жизнь, заставляющую нас негодовать, радоваться, бояться, нервничать, и мы во время чтения не говорим себе, что все это придумано. Точно так же и Б. ван Фраассен «читает» науку — для него она та же книга, в которой абсолютно реальны сами ученые и сама их деятельность, но вся эта реальность остается за скобками сюжетного вымысла науки, лишь воспринимаемого как реальная жизнь, но реальной жизнью не являющегося. Пишут этот «роман» ученые, заставляющие нас, «читателей», верить в наблюдаемый нами сюжет и не задаваться вопросами о его «нечитаемых» пружинах. Мы наблюдаем выдвижение гипотез и превращение их в теории в ходе экспериментов; и если мы зададимся вопросом, истинны ли «осевшие» в науке теории, то нарушим «литературный» жанр науки и разрушим саму науку. Истина, по Б. ван Фраассену, запретное для науки понятие, находящееся за ее скобками и не имеющее к ней отношения: принятые в науке теории не истинные, а эмпирически адекватные.

Вопрос об истине запретен как вопрос о том, что находится за скобками наблюдения; и в этом пункте Г. Роузен «ловит» Б. ван Фраассена на использовании дихотомии наблюдаемого / ненаблюдаемого. Если для Б. ван Фраассена за скобками науки находится все то, что нельзя

наблюдать в научном сюжете, то ведь и теории как абстракции нельзя наблюдать, да и само понятие «наблюдаемое» есть обобщение, абстракция и, значит, должно быть также исключено из науки. Разворачивая эту формальную логику в отношении «литературной» модели науки Б. ван Фраассена, получается, что эта модель должна оставить в скобках науки исключительно констатацию единичных наблюдений; и Г. Роузен прямо отмечает «встречу» Б. ван Фраассена с Пирроном: «Примененный последовательно эмпиризм вырождается, таким образом, в беспросветный скептицизм в духе Пиррона» [10, р. 167].

Однако Г. Роузен же и выясняет, что у Б. ван Фраассена, к счастью, нет «беспросветного скептицизма». В конструктивном эмпиризме, оказывается, разграничивается не само по себе наблюдаемое от самого по себе ненаблюдаемого, но наблюдаемое от ненаблюдаемого, которые считает таковыми принятая теория. «Принятие теории» как наблюдаемый («читателем» науки) факт научной практики, поэтому попадающий в скобки науки, где в соответствии с «литературной» моделью все воспринимается как реальное, и есть спасительное расширение понятия наблюдаемого, включающего и такие абстрактные объекты, как теории. Доверие к научной практике, где де-факто принимаются теории, что достаточно для признания их эмпирически адекватными, и есть выход из «беспросветного скептицизма», делающий эмпиризм Б. ван Фраассена конструктивным — резюмирует свой анализ Г. Роузен.

В ответ Б. ван Фраассен говорит, что не согласен с «литературной» — слишком вычурной -интерпретацией своей модели науки, но что Г. Роузен в целом уловил дух конструктивного эмпиризма, именно дух скептицизма, который конструктивен, а не «беспросветен». Б. ван Фраассен уточняет следующее: те, кто стоит на позиции объективной реальности истины, утверждают: (все) ученые (или большинство) стремятся к истинным теориям и убежденно принимают их именно как истинные теории. Стоящие же на позиции конструктивного эмпиризма, утверждают: (все) ученые (или большинство) стремятся к эмпирически адекватным теориям и убежденно принимают их именно как эмпирически адекватные теории. Важный нюанс заключается в том, что если позиция конструктивного эмпиризма говорит об ученых не как об индивидах, а как участниках общего для них предприятия, то позиция объективной реальности истины имеет в виду именно ученых-индивидов. Б. ван Фраассен подчеркивает, что ученый в качестве представителя профессии «наука» преследует профессиональную цель производства эмпирически адекватных теорий, но в качестве индивида он может иметь и часто имеет убеждение, что его теория не только эмпирически адекватна, но и истинна, и это, как говорится, его личное дело, не относящееся к профессии «наука». «Один занимается наукой, по собственному его признанию, чтобы открыть план божественного творения, — отмечает Б. ван Фраассен, — другой — чтобы познать истинные законы природы, а третий старается обнаружить структуру неких ненаблюдаемых объектов, в реальном существовании которых он убежден. Но каждый из них делает работу, где критерием успешности фактически является эмпирическая адекватность генерируемых теорий» [11, р. 182-183].

Из приведенной дискуссии вокруг конструктивного эмпиризма видно, что как бы конструктивный эмпиризм ни интерпретировался, его интерпретаторы едины в признании того, что эта философия науки, отрицающая саму способность науки обосновать свои продукты-теории в качестве истин, является вполне скептически ориентированной. Поэтому Б. ван Фраассен и настаивает, что за пределами своей профессии ученый может верить в истину, но как профессионал вынужден довольствоваться лишь суррогатом истинности в виде «эмпирической адекватности». Этот скептицизм — не оригинальничание, но трезвое признание границ научной / человеческой рациональности. Подобный трезвый скептицизм становится «беспросветным» лишь при его формально-логическом домысливании, как это и сделал Г. Роузен, сначала «поймав» Б. ван Фраассена на «логическом сбое», а потом выяснив, что сам непроизвольно совершил логическую ошибку, именуемую подменой тезиса. Трезвый скептицизм Б. ван Фраассена потому и является трезвым, что, лишая науку претензии на истину, не говорит ей «стоп» — жизнь должна продолжаться, но надо просто знать, какова она реально.

Разговор о конструктивном эмпиризме понадобился в данном случае, чтобы понять скептицизм Пиррона с позиции скептицизма — именно трезвого скептицизма — философии науки XX века в лице того же Б. ван Фраассена. Г. Роузен, поторопившись, охарактеризовал философию Пиррона в качестве «беспросветного скептицизма». Это вполне традиционная оценка, но с ней нельзя согласиться именно в свете скептицизма Б. ван Фраассена. Вспомним свидетельство Диогена Лаэртского о том, что Пиррон считал невозможными утверждения истины, ничего не называя ни прекрасным, ни безобразным, ни справедливым, ни несправедливым и равным образом ничему не приписывая он истинного бытия [12, IX, с. 61].

В данном случае важно обратить внимание на утверждение Пиррона, согласно которому «люди все делают по обычаю или закону». Смысл этих слов идентичен разъяснению Б. ван Фра-ассена, что ученые «по обычаю или закону» своей профессии не генерируют истин (а генерируют эмпирически адекватные теории), а «по обычаю или закону» частной жизни они могут верить или не

верить в истину. В любом случае истина остается «этим не в большей степени, чем тем», т. е. скептицизм Пиррона, по логике сообщаемого Диогеном Лаэртским, столь же конструктивен, что и скептицизм Б. ван Фраассена; и Пиррон это подтверждает в другом своем высказывании — относительно того, что «явление, каково бы оно ни было, всегда имеет силу» [13, IX, с. 105]. Смысл высказывания состоит в том, что пусть нам не дана истина, но практическая жизнь продолжается и в ней мы опираемся на явления — не по истине, а «по обычаю или закону». Таким образом, у Пиррона нет запрета на «практическую жизнь», а есть только предостережение человеку: живи, действуй, но не будь самонадеянным в отношении истины — ты, отдельный человек, не ближе к истине, чем любой другой отдельный человек, а потому живи по доступным людям истинам «обычая или закона». Пиррон добавляет, совсем как Б. ван Фраассен, что индивид, живя «по обычаю или закону», волен верить или не верить в истину. Здесь и возникает у Пиррона знаменитая фигура «мудреца» (и его антипода -«глупца»): мудрец — не тот, кто верит / не верит, но тот, кто понимает, что истину для человека заменяет именно «обычай или закон» и, понимая, что не знает истину, воздерживается от любых высказываний, могущих быть истолкованными как утверждения истины.

Возможно, утверждать, что как раз за «мудреца» философия Пиррона и получила репутацию «беспросветного скептицизма». Действительно, мудрец Пиррона — «беспросветный скептик». Исповедуя принцип «никто не знает истины», он буквально обрекает себя на безмолвствие, поскольку всякое утвердительное высказывание есть утверждение некой истины в форме «это -так»; но даже и вопросительное высказывание «зондирует» истину в форме «так ли это?». Однако позволим себе усомниться в «недомыслии» философа Пиррона — усомниться в том, что он сам себя загнал в элементарную логическую ловушку: по всей видимости не все так просто, и «мудрец» представляется важнейшим элементом его философии. Ведь можно понять Пиррона и так, что абсурдное поведение «мудреца», которому не остается ничего, как только от всего воздерживаться, призвано продемонстрировать человеческий «театр абсурда», где поиски истины и справедливости наталкиваются на грубую реальность принципа «кто силен, тот и прав». Например, власть — сильна, и она права, выпуская любые законы, в том числе и такие, по которым государственный террор освящен как высшая истина и высшая справедливость; не слабее и «обычай», который, подобно «закону», выдает себя в обществе за истину и справедливость. «Мудрец» Пиррона — тот, кто отказывается отождествить «обычай или закон» с истиной и справедливостью в мире, в котором люди живут именно «по обычаю или закону», не оспаривая истинность и справедливость такой жизни. По этой версии, «мудрец» Пиррона выглядит кем-то вроде Чацкого (П. Чаадаева), объявленного именем «обычая и закона» сумасшедшим, а философия Пиррона — протестом против конформистского общества (общественного большинства).

Подобная интерпретация скептицизма Пиррона представляется вполне вероятной не только по приписываемым ему высказываниям, но и по тому, что скептицизм — это, в принципе, трезвое, критическое, нонконформистское и даже протестное сознание. Поэтому скептицизм обязательно выступает в своем подтексте (который в данном случае — главный) философией социального протеста. Собственно, если философия Пиррона является общепризнанной в качестве скептицизма, она уже умная и глубокая философия, так как не может быть недалеким и плоским скептическое мышление. Пиррон мыслил скептически, и уже это побуждает отнестись к его философии с уважением, которое не может не провоцировать стремления увидеть в ней более глубокий пласт, чем только лежащий на поверхности субъективизм [14].

Если же допустить, как это часто и делается, что смысл философии Пиррона исчерпывается лишь понятием «релятивизм» — например, если ориентироваться на (приведенное выше) его высказывание, относительно того, что «всякая вещь есть это не в большей степени, чем то», тогда этика Пиррона в лице его «мудреца», культивирующего в себе абсолютное равнодушие ко всему (адиафорию — безразличие, апатию — бесстрастие и бесчувствие, атараксию — невозмутимость) ради обретения внутреннего состояния эвдемонии — блаженства, предстает страшной. Ведь это этика, разрушающая саму возможность социального взаимодействия, основанного на доверии, сочувствии, умении входить в положение друг друга, взаимопонимании. Если Пиррон был человеконенавистником или просто неумным человеком, он мог предложить такую этику; но если он — скептический философ, то он не мог быть ни тем, ни другим и не мог поэтому выступить с подобной этикой. Однако все становится на свои места, если иметь в виду, что «мудрец» Пир-рона — протестант против бездумного конформизма подавляющего большинства общества. Он не равнодушен, как не может быть равнодушен скептик, но демонстративно равнодушен, не бесчувствен, как не может быть бесчувствен скептик, но демонстративно бесчувствен, не блажен, как не может быть блажен скептик, но демонстративно блажен. Он как мудрец демонстрирует свое неучастие в таком обществе. Этика Пиррона не призывает людей пребывать в «блаженном» состоянии равнодушия и бесчувствия. Она — приговор обществу, вынуждающему «мудрецов» к неучастию и асоциальному поведению. «Мудрец» Пиррона и есть оли-

цетворение скептического мышления, дошедшего в своей рефлексии до модели поведения, которую было бы опрометчиво принимать в ее буквальном смысле. Опрометчиво — поскольку эта этическая модель является знанием, выработанным скептическим мышлением.

Возможно, оспорить положение, согласно которому достижение состояния атараксии -невозмутимости было для Пиррона самоцелью, исходным пунктом его философии. Если безоговорочно принять данный тезис, то скептицизм как таковой может быть значительно подорван: с чего бы Пиррону-скептику исходить из этической установки на «невозмутимость» и к ней «пристегивать» всю свою философию, которая непонятно почему должна быть скептицизмом? Не исключено, что все было наоборот — Пиррон исходил из скептического мышления как инструмента трезвого (лишенного обольщений) взгляда на мир и развивал этот взгляд в системе знания, в том числе в своей этической модели, к которой и надо подходить как к тому, что имеет глубину и требует своей разгадки [15, 16].

«Домысливание» в отношении Пиррона, в частности, с позиции соображения, что его философия является именно скептицизмом, что и открывает определенный интерпретационный горизонт, — своего рода необходимость, поскольку сам Пиррон не оставил никаких сочинений, а о его философии мы знаем благодаря свидетельствам его ученика Тимона.

Достаточно трудно согласиться с некоторыми, на мой взгляд, категоричными определениями, данными A^. Лосевым скептицизму Пиррона и Тимона [17]; например, с тем, что этот ранний скептицизм был «абсолютным», «непримиримым» и «интуитивным»: из того немногого, что вообще известно о скептицизме Пиррона и Тимона, скорее всего, невозможно сделать вывод об «абсолютности, непримиримости и интуитивности» этого скептицизма. Однако можно сделать вывод из самой характеристики философии Пиррона и Тимона как скептицизма: если то, что произвели Пиррон и Тимон, общепризнано как скептицизм, то надо признать и у самих его авторов скептическое мышление, иное бы не произвело скептицизм, а скептическое мышление, отличающееся углубленной рефлексией, не может быть непримиримым, догматическим, интуитивным и выдавать «упрощенную» интеллектуальную продукцию. Кроме того, как уже говорилось, античный скептицизм возможно рассматривать как некий круг идей, объединяющий не только старших скептиков, академиков и младших скептиков, но и по крупному счету все философские направления эллинистического периода.

Таким образом, эллинистическая эпоха ознаменовалась появлением нового ракурса философского мышления, который объединил различные философские течения эллинизма — стоиков, эпикурейцев, киников, старших скептиков, академиков и младших скептиков (хотя деятельность последних хронологически выходит за рамки эллинизма), — ракурса, заключенного в самом понятии «скептицизм». Последнее — ключ к пониманию одноименной философии, кто бы и с какими нюансами ее ни развивал. Скептицизм способно развивать скептическое мышление, а оно отвергает «простые решения», делая из всего проблему и двигаясь по ее поводу вглубь знания. Поэтому скептицизм — определенно нетривиальный стиль мышления, и именно в этом состоит ключ к пониманию скептических философов, какие бы имена они ни носили и к каким бы направлениям ни принадлежали.

Ссылки:

1. Гусев ДА Скептицизм как высшая форма дискурсивного реализма // Философская мысль. 2014. № 9. С. 21 -68.

2. Гусев ДА Эволюция античного скептицизма от Пиррона до Секста Эмпирика // Гуманитарные исследования. 1999. № 3. С. 40-44.

3. Гусев ДА Aнтичный скептицизм как ранняя форма рефлексии теоретического знания // Преподаватель XXI век. 2010. Т. 2. № 2. С. 204-211.

4. Гусев ДА Философские и исторические предпосылки античного скептицизма // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Философия. 2008. № 2. С. 54-62.

б. Ñola R. There are more things in heaven and earth, Horatio, than are dreamt of in your philosophy: A dialogue on realism and constructivism // Stud. hist. phil. sci. N.Y., 1994. Vol. 25. № 5. P. 689-727.

6. Ñola R. Post-modernism, a French cultural Chernobul: Foucault on power/knowledge // Inquiry. Oslo, 1994. Vol. 37. № 1. P. 3-43.

7. Rosen G. What is constructive empiricism? II Philos. Studies. Dordrecht, 1994. Vol. 74. № 2. P. 143-17S.

5. Van Fraassen B. Gideon Rosen on constructive empiricism II Philos. Studies. Dordrecht, 1994. Vol. 74. № 2. P. 179-192.

9. Rosen G. Op. cit.

10. Ibid.

11. Van Fraassen B. Op. cit.

12. Diogenes Laertius. De vitis, dogmatis et apophthegmatis clarorum philosophorum libri X. Vol. I-II. Lipsiae, 1S2S-1S31 ; Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов / пер. М.Л. Гаспарова. М., 1979.

13. Ibid.

14. Гусев ДА Скептицизм как «правильная» философия, или Три ступени дискурсивного реализма // Дискуссия. 2014. № 10 (51). С. 18-22.

15. Гусев ДА Aнтичный скептицизм в истории становления научного мышления. М., 2013.

16. Гусев ДА, Рябов П.В., Манекин Р.. Культурно-историческое значение античного скептицизма и деятельность Секста Эмпирика // Секст Эмпирик. Соч. в 2 т. Т. 1. М., 1976. С. 5-58.

CTaTbfl peTpampoBaHa 26.07.2018

References:

1. Gusev, DA 2014, ‘Skepticism as the highest form of discursive realism’, Philosophical thought, no. 9, pp. 21-68.

2. Gusev, DA 1999, ‘The evolution of ancient skepticism of Pyrrho to Sextus Empiricus’, Humanitarian research, no. 3, pp. 40-44.

3. Gusev, DA 2010, ‘Antique skepticism as an early form of reflective theoretical knowledge’, Teacher XXI century, vol. 2, no. 2, pp. 204-211.

4. Gusev, DA 2008, ‘The philosophical and historical background of ancient skepticism’, Bulletin of the Russian Peoples’ Friendship University. Series: Philosophy, no. 2, pp. 54-62.

5. Nola, R 1994, ‘There are more things in heaven and earth, Horatio, than are dreamt of in your philosophy: A dialogue on realism and constructivism’, Stud. hist. phil. sci., New York, vol. 25, no. 5, pp. 689-727.

6. Nola, R 1994, ‘Post-modernism, a French cultural Chernobul: Foucault on power/knowledge’, Inquiry, Oslo, vol. 37, no. 1, pp. 3-43.

7. Rosen, G 1994, ‘What is constructive empiricism?’, Philos. Studies. Dordrecht, vol. 74, no. 2, pp. 143-178.

8. Van Fraassen, B 1994, ‘Gideon Rosen on constructive empiricism’, Philos. Studies. Dordrecht, vol. 74, no. 2, pp. 179-192.

9. Rosen, G 1994, ‘What is constructive empiricism?’, Philos. Studies. Dordrecht, vol. 74, no. 2, pp. 143-178.

10. Rosen, G 1994, ‘What is constructive empiricism?’, Philos. Studies. Dordrecht, vol. 74, no. 2, pp. 143-178.

11. Van Fraassen, B 1994, ‘Gideon Rosen on constructive empiricism’, Philos. Studies. Dordrecht, vol. 74, no. 2, pp. 179-192.

12. Diogenes Laertius. De vitis, dogmatis et apophthegmatis clarorum philosophorum libri X. Vol. I-II. Lipsiae, 1828-1831 ; Diogenes Laertius. On the life, teachings and sayings of famous philosophers 1979, transl. from Gasparov, ML, Moscow.

13. Diogenes Laertius. De vitis, dogmatis et apophthegmatis clarorum philosophorum libri X. Vol. I-II. Lipsiae, 1828-1831 ; Diogenes Laertius. On the life, teachings and sayings of famous philosophers 1979, transl. from Gasparov, ML, Moscow.

14. Gusev, DA 2014, ‘Skepticism as a «right» philosophy, or three levels of discursive realism’, Discussion, no. 10 (51), pp. 18-22.

15. Gusev, DA 2013, Ancient skepticism in the history of the formation of scientific thought, Moscow.

16. Gusev, DA, Ryabov, PV & Manekin, RV 2004, The history of philosophy, Moscow.

17. Losev, AF 1976, ‘Cultural and historical significance of ancient skepticism and activities’, Sextus Empiricus Sextus Empiricus, in 2 vols., vol. 1, Moscow, pp. 5-58.

Скептицизм | Краткий Философский Словарь | Онлайн словари по философии

СКЕПТИЦИЗМ — идейное  течение, возникшее в конце IV в. до н. э. в античной философии. Его основатель — Пиррон из Элиды. Поучая, он не писал  трактатов, так как считал, что истина недостижима, а мудрость состоит в том, чтобы воздерживаться от всякого суждения — и отрицания чего-либо, и утверждения. Во II в. до н. э. скептицизм как условие свободы в суждениях отстаивали философы платоновской  Академии. Позже (I в. до н. э.) идеи скептицизма систематизировал Энесидем в «Восьми книгах Пирроновых речей». Он  сформулировал 10 тропов (опровержений), отрицающих достоверное  знание. Наиболее полное  представление об античном скептицизме дают трактаты древнегреческого философа Секста Эмпирика  (конец II—начало III вв. н. э.). Он противопоставляет скептицизм догматизму ученых,  претендующих на безусловно истинное  знание, и агностицизму тех, кто  отрицает необходимость  исследования, познания. В соответствии со сложившейся традицией Секст считает, что всякое познание субъективно, т. е. зависит от того, как мы смотрим на вещи, и  поэтому утверждает, что мы можем  достигать не достоверного, а только правдоподобного,  соответствующего нашим пристрастиям  знания. В средневековой философии скептицизм был средством  утверждения религиозной веры.  Теологи доказывали, что истинность 349 Славянофилы знания, даже если оно опирается на опыт и подтверждается доводами разума, относительна. На всякий  тезис можно найти антитезис. Пьер Абеляр представлял в  западноевропейской философии XII в.  интеллектуализм — течение, отстаивавшее право на рациональное изучение любых, в том числе и святых,  объектов. Тем не менее он считал, что с сомнения познание начинается,  сомнением оно и завершается, ибо мир для человека — необъятная  бездна, которую не в состоянии  охватить наш разум. Философия  Возрождения, подобно античной,  рождается как выражение  безграничного гносеологического оптимизма, а в конце пути все более проникается идеями скептицизма. Его яркие представители — Эразм  Роттердамский и Мишель Монтень. «Новый пирронизм» — так характеризуют их скептицизм. Не понятные нам  положения священного Писания мы не должны отрицать, но можем  подвергать сомнению, — утверждает Эразм. Все в мире противоречиво, изменяется и превращается в свою противоположность, поэтому любое знание о нем является  относительным, приблизительно верным, —  говорит Монтень. Я знаю, что ничего не знаю достоверным образом, — таков его основной вывод из  наблюдений над познанием. Философия раннего  Просвещения еще сохраняет традиции  скептицизма. Французский мыслитель Пьер Бейль убеждает, что  религиозные догматы невозможно  рационально обосновать, а в  философии и науке недопустимо  претендовать на абсолютно истинное несомненное знание. Но в XVIII в. философский  скептицизм перерождается в  агностицизм (Д. Юм, И. Кант). Сомнения остаются спутником познания. Но теперь они не осознаются как непреодолимое препятствие для достижения истинного знания. Ограничено, неполно, а потому и не окончательно всякое знание, но безграничен процесс  познания, — доказывают  просветители. Становится ясным, что всегда есть то, что остается за гранью нашего понимания. Но этот трансцендентный мир не  является предметом познания. А  рассуждать об истинности или  ложности можно лишь о знании того, что дано нашему сознанию. В  истории общественной мысли  скептицизм играл двоякую роль. С  одной стороны, он способствовал преодолению догматизма,  формированию диалектического  понимания относительного  характера истинного знания. С другой — был источником релятивизма и агностицизма, неоправданного сомнения в самой возможности достоверного (на уровне  сущности) познания.

Античный скептицизм в отечественной и зарубежной историко-философской литературе

Гусев Дмитрий Алексеевич
Московский педагогический государственный университет
профессор, доктор философских наук, доцент

Gusev Dmitry Alekseevich
Moscow State Pedagogical University
Professor, Dr. Habil. In Philosophy, associate Professor

Библиографическая ссылка на статью:
Гусев Д.А. Античный скептицизм в отечественной и зарубежной историко-философской литературе // Гуманитарные научные исследования. 2015. № 4. Ч. 3 [Электронный ресурс]. URL: https://human.snauka.ru/2015/04/10084 (дата обращения: 24.01.2022).

Скептицизм в философии представляет собой одно из важных и интересных направлений, которому, как правило, не уделялось должного исследовательского внимания. Обычно скептицизм связывается с эллинистическим периодом греческой философии и именами Пирона, Тимона, Аркесилая, Карнеада, Энесидема, Агриппы и Секста Эмпирика; а также рассматривается преимущественно в качестве памятника старины, покрытого «пылью времен» и имеющего на сегодняшний день некое, в основном, «музейное» значение. Однако если углубиться в те философские идеи, которые предложили античные скептики, можно увидеть, что они удивительным образом перекликаются с неклассическими эпистемологическими построениями.  Можно увидеть, что последователи Пиррона, говорившие о проблематичности познания, недостоверности или равносильности различных противоборствующих представлений, выступавшие против «опрометчивости догматиков», во многом предвосхитили различные современные концепции в области рефлексии теоретического знания и философии науки.

Такой ракурс рассмотрения античного скептицизма впервые был предложен автором данной статьи [1-4], который в своих трудах отталкивается как раз от традиционного историко-философского понимания античного скептицизма, стараясь преодолеть господствующую как в отечественной, так и в зарубежной литературе тенденцию его представления всего лишь как одного из «периферийных» философских направлений эпохи заката античного мира. Не будет преувеличением утверждать, что античный скептицизм представляет собой, по крупному счету, своего рода «целину» в проблемном поле историко-философских исследований, как в нашей стране, так и за рубежом [5, 6].

Примечательным является то обстоятельство, что традиционно о хронологически параллельных скептицизму философских направлениях обычно говорится намного больше, чем о скептицизме: эпикурейцам и стоикам, например, уделяется гораздо большее внимание, чем скептикам. В качестве иллюстрации можно привести пример, представленный в одном из фундаментальных отечественных учебников по философии для вузов под редакцией В.Д. Губина и Т.Ю. Сидориной. Предвидя возражение относительно того, что ссылка на произведение учебной литературы вряд ли уместна в научном исследовании, отмечу, что основные идеи и выводы научных трудов так или иначе находят свое отражение в учебной вузовской литературе соответствующих направлений, и поэтому ссылкам на учебники и учебные пособия в контексте научного жанра нельзя отказать в определенной иллюстративной способности. Итак, в вышеупомянутом учебнике по философии в параграфе «Философские направления поздней античности: скептицизм, эпикуреизм, стоицизм» [7, с. 114-124] изложению философских идей стоицизма посвящено четыре страницы [7, с. 120-124], эпикуреизм изложен на пяти страницах [7, с. 115-120], а скептикам «досталось» всего пол-страницы [7, с. 114-115]. В зарубежной литературе можно встретить ту же тенденцию. Так например, в фундаментальной монографии английского исследователя А.А. Лонга «Эллинистическая философия. Стоики, эпикурейцы, скептики» [8] стоикам посвящено более ста страниц [8, р. 107-209], эпикурейцам – шестьдесят страниц [8, р. 14-74], на долю же скептиков «осталось» тридцать страниц [8, р. 75-106].

Неудивительно, что недостаточное внимание по отношению к античному скептицизму во многом обуславливает некоторое непонимание специфики этого философского направления, неверные его интерпретации, оценки и характеристики. Как уже говорилось, скептицизм часто рассматривается как отрицательный догматизм, как философское направление, во многом родственное агностицизму и релятивизму или даже, по крупному счету, тождественное им. Так например, известный современный отечественный ученый, автор многочисленных учебников и учебных пособий по философии для вузов (про возможность ссылок на произведения учебного жанра в контексте научной статьи говорилось выше) В.Д. Губин в одном из своих учебных пособий говорит следующее: «Существовала и сейчас отчасти существует концепция, принципиально отрицающая возможность познания мира, – агностицизм (греч. agnostos – непознаваемый). В античности представители этого направления назывались скептиками. Пиррон, Тимон и другие мыслители выдвинули так называемые тропы (доказательства), опровергающие возможность достижения каких-либо истинных знаний» [9, с. 147]. Таким образом, по В.Д. Губину агностики и скептики являются представителями одного и того же философского направления, и, следовательно, вряд ли возможно найти  какие-либо принципиальные различия между агностицизмом и скептицизмом.

Возможно утверждать, что первым сочинением о греческом скептицизме, является трактат Цицерона «Academicorum» («Учение академиков», или «О философии Академии»), посвященный философии Средней и Новой Академии. Этот трактат представляет собой один из важных источников по истории античного скептицизма. Примечательно то, что этот источник только в последнее время привлек пристальное внимание исследователей. М.М. Сокольская в обширной вступительной статье к первому русскоязычному переводу этого трактата Цицерона отмечает, что «…студенты-философы, и даже те из них, кто специализировался по античной философии, вполне могли прослушать полный университетский курс, не узнав даже о существовании такого сочинения…» [10, с. 4].

Далее следует упомянуть знаменитое сочинение Диогена Лаэртского «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» [11], в IX книге которого излагаются философские воззрения родоначальника греческого скептицизма Пиррона и его ученика Тимона, а в IV книге – взгляды руководителей Средней и Новой Академии Аркесилая и Карнеада. Надолго преданный забвению в Средние века, античный скептицизм вновь привлек к себе внимание мыслителей в эпоху Возрождения. Так например, в сочинениях П. Гассенди можно найти глубоко уважительное отношение к скептицизму и весьма сочувственное его изложение. Будучи профессором в академии Экса, он должен был, по его собственным словам, преподавать своим слушателям аристотелизм в качестве единственно правильной философии, однако, на свой страх и риск, преподавал им пирронизм, т.к. считал именно его, а не аристотелизм, правильной философией [12, с. 10-11]. Примечательно то, что Гассенди говорит о значительном влиянии скептических идей в греческой философии и представляет некоторых  эллинских мыслителей, традиционно не считающихся скептиками, поклонниками скептической философии: «…все, кто знаком с философскими школами, знают, что у Платона и Аркесилая философия одна и та же. Добавлю к этому и то, что Эпикур, который восхищался беседами и учением Пиррона, сам философствовал точно так же, о чем в одном месте свидетельствует Диоген Лаэртский; да и на Плутарха оказала большое влияние мысль о том, что все вообще мнения допустимы» [13, с. 380].

Обращаясь к историко-философской литературе XX века, можно отметить, что античный скептицизм также не имеет в ней должного внимания и освещения. Наименования трудов о скептицизме исчисляются едва ли несколькими десятками, в то время как научная литература о других философских направлениях, хронологически близких к скептическому, например стоическому и эпикурейскому исчисляется сотнями наименований [14, с. 773-785].

Выше уже говорилось о том, что скептицизм достаточно часто интерпретируется в историко-философской литературе как разновидность отрицательного догматизма. Квалификацию скептицизма как отрицательного догматизма, или нигилизма находим, например, в книге Джулии Аннас и Джонатана Барнеса «Тропы скептицизма. Древние тексты и современные интерпретации» – не отказывая пирронизму в серьезности философской позиции, авторы говорят, что она «полностью негативна» [15, р. 32].

Произведения о скептицизме носят по преимуществу либо констатирующе-описательный характер, либо негативно-оценочный. Иногда скептицизму приписывают такие положения, которые ему не свойственны, а также нередко встречаются не вполне корректные его интерпретации. Так, например, Мейтс в статье «Стоическая логика и сочинения Секста Эмпирика», проводя логико-филологическое исследование, приписывает сочинениям Секста Эмпирика «много искаженных мест» (a number of corrupt places) [16, р. 290] и, делая вывод, упрекает его в безответственности («Sextus… far from giving anyone lesson in logic, he only ehxibited his own carelessless») [16, р. 298].

Приблизительно такая же оценка деятельности Секста Эмпирика содержится в статье С. Смита «Повторное открытие античного скептицизма в Новое время» – признавая, что «единственные первичные источники, дошедшие до нас, это сочинения Секста Эмпирика», автор говорит, что последний скептик «…скорее всего, был тщательным компилятором, но сам не привнес в скептическое движение ничего оригинального» («…seems to have been an accurate complier, but to have contributed nothing original to the movement himself») [17, р. 226]. Обстоятельное знакомство с философским наследием последнего скептика позволяет сделать вывод о том, что с подобными интерпретациями роли и значения философской деятельности Секста Эмпирика в истории античного скептицизма невозможно согласиться [18].

Достаточно категорично утверждает исследовательница Гизела Стрикер в статье «Мыслительные стратегии скептицизма», что два скептических основоположения: тезис – ничто не может быть познано и рекомендация – следует приостанавливать суждения по любым вопросам – «обладают логической независимостью, так как тезиса недостаточно для обоснования рекомендации» («these two are logically independent of each other, since the thesis is not sufficient to justify the recommendation») [19, р. 92]. Подобное утверждение не лишено возражений: в нескептических типах философского мышления тезис о всеобщей непознаваемости, вполне возможно, рассматривается как недостаточный для практического следования воздержанию от суждений, но для самих скептиков идея непознаваемости традиционно является достаточным основанием для воздержания от суждений, о чем недвусмысленно говорит Тимон – ученик родоначальника античного скептицизма − Пиррона – по известному свидетельству Евсевия Кесарийского [20. XIV. 18].

Та же исследовательница в другой своей статье – «Атараксия: счастье как невозмутимость» склонна вообще отказать скептицизму в полноценном статусе одного из философских учений, утверждая, что он «…в лучшем случае может быть представлен как один из способов достижения невозмутимости» («skepticism can at best be presented as one way of reaching tranquility»)[21, р.192]. Кроме того, и само учение скептиков о невозмутимости души Г. Стрикер рассматривает как весьма слабую интеллектуальную конструкцию (по сравнению с построениями эпикурейцев и стоиков), полагая, что скептикам следовало бы ограничиться вопросами эпистемологии: «Я уверена, что пирронисты поступили бы гораздо лучше, если бы они вышли из соревнования по изобретению руководства к счастливой жизни, и ограничились бы сферой эпистемологии, в которой они были чрезвычайно успешны. (Их двойники из Академии, похоже, были мудрее в этом отношении)» [21, р.193]. Наконец, говоря о скептической интерпретации общей для эллинистической эпохи идее внутренней, или субъективной обусловленности индивидуального счастья, Г. Стрикер нарушает логический закон тождества (путем явной подмены тезиса), утверждая, что для достижения невозмутимости души в равной степени подойдет как практика жизненного следования скептической философии, так и употребление наркотиков: «В том, что касается невозмутимости, подойдет также и скептицизм, или наркотики, так как речи не идет о том, как люди действительно живут, но только о том, как они чувствуют» [21, р.193].

Исследователь Кристофер Хуквей в параграфе «Пирронизм и философия» своей книги «Скептицизм» находит скептические основания (называя их «фактами») для воздержания от суждения достаточно слабыми для того, чтобы возможно было придать сомнению статус одной из неотъемлемых черт философского мышления: «Многие «факты», используемые для побуждения к воздержанию от убеждения вовсе не являются фактами; и даже те, которые могут быть приняты, представляются слишком слабыми для того, чтобы вызвать реальное сомнение» («Many of the «facts» used to induce suspension of belief are not facts at all; and even those that can be accepted seem too weak to induce any real doubt» [22, р. 18]. К. Хуквей, так же, как и Г. Стрикер, рассматривая скептическую позицию как, по крупному счету, необоснованную, сомневается в философской состоятельности скептицизма: «Скептицизм не привержен догматически корпусу аргументов; в конечном счете его отстаивают не с помощью аргументов, которые убеждают кого-то воздержаться от суждения, а с помощью атараксии, которая обретается вследствие этого воздержания» [22, р. 19]. О возможных причинах такого рода интерпретаций скептицизма говорит исследователь Арни Несс в параграфе «Философ ли скептик?» в главе «Пирроновый скептицизм по Сексту Эмпирику» своей книги «Скептицизм»: «Из каждых ста ссылок на академический скептицизм (негативный догматизм) в литературе едва ли одна приходится на пирронизм, как он описывается Секстом. И среди множества ссылок на Пиррона и Секста, незначительное число не намекает на негативный догматизм. Главная причина этого – априоризм и универсализм, глубоко укоренившийся практически во всей философской литературе. «Скептика» не считают философом из-за того, что он не утверждает на априорных основаниях, что знание не может быть получено, что познание невозможно, либо по причине того, что он не приводит аргументов против возможности знания как такового, а только выдвигает частные аргументы против частных притязаний на знание. В результате скептика без долгих рассуждений относят к психологам и психиатрам. Предполагается, что, так как скептик не противостоит подлинным философам на их поле боя − на поле априоризма и универсализма, он не представляет для них предмета беспокойства» [23, р. 28].

Исследователь М. Бернет в известной статье «Может ли скептик жить в соответствии со своим скептицизмом» говорит, что «Пирронизм является единственной серьезной попыткой в истории западной мысли довести скептицизм до его крайних пределов и жить в соответствии с полученным результатом, и вопрос о том, насколько это возможно или просто понятийно непротиворечиво, был предметом острых споров в эпоху античности, и стал главным средоточием возродившихся дискуссий за двести лет до того времени, когда писал Юм» [24, р. 118].

Еще одна тенденция в историко-философской литературе, посвященной античному скептицизму заключается в том, что исследователь, подробно рассматривая какой-либо вопрос или проблему, привлекая множество свитетельств источников, анализируя и сопоставляя различные точки зрения, в результате (как бы следуя практическим рекомендациям скептиков) не приходит ни к какому определенному выводу, воздерживается от него, а вернее – предлагает в качестве вывода невозможность последнего. Так например, Джон Рист, обстоятельно рассматривая достаточно запутанный и неоднократно обсуждаемый в литературе вопрос о приверженности одного из младших скептиков Энесидема учению Гераклита в статье «Гераклитизм Энесидема», завершает свое исследование выводом о том, что «…лучше приостановить суждение, и вместе с пирронистами сказать ouden oridzo» («…but it is better to suspend judgment, and, with the Pyrrhonists, say ouden oridzo») [25, р. 319]. Выражение ouden oridzo переводится с древнегреческого как «ничего не определяю (постановляю, полагаю, назначаю)».

Другой пример вышеобрисованной тенденции, причем более яркий и показательный, находим в статье Д. Хауса «Жизнь Секста Эмпирика», которая представляет собой достаточно обстоятельное и скурпулезное историко-философское исследование, хотя и с приоритетно выделенным историческим аспектом. Привлекая множество античных свидетельств (обширные цитаты из источников даются исключительно на языке оригинала), вдаваясь в филологические детали, обсуждая тонкости перевода с древнегреческого определенных терминов и выражений, ссылаясь на многие исследования античного скептицизма, сделанные в течение последних полутораста лет, тщательно сопоставляя и анализируя их, автор пытается выяснить когда жил Секст Эмпирик, где, в основном, протекала его деятельность и кем он был по роду своих практических занятий; и наконец, в качестве результата такого почти титанического труда автор предлагает следующий достаточно обескураживающий вывод: «Свидетельств о жизни Секста Эмпирика достаточно для того, чтобы дать почву для бесконечных предположений. В этой работе мы попытались продемонстрировать один неоспоримый факт, касающийся жизни Секста, который без труда потерялся в лабиринте вероятностей. А именно: необходимо воздерживаться от суждений относительно практически каждой детали жизни Секста» [26, р. 238].

Наконец, возможно отметить еще одну тенденцию, встречающуюся в некоторых историко-философских работах об античном скептицизме (в данном случае – и не только о нем), которая заключается в некоторой запутанности и неясности основной мысли того или иного автора. Так например, уже упоминавшийся исследователь Арни Несс в параграфе «Философ ли скептик?» своей книги «Скептицизм» отвечает на поставленный вопрос следующим не вполне понятным образом: «Что же касается того, считается ли скептицизм философией, то если мы принимаем как необходимое условие, что для того, чтобы что-то считалось философией, оно должно содержать, по крайней мере, одно утверждение, по крайней мере, одну доктрину, претендующую на истинность, тогда скептицизм – не философия. Этот вопрос в большой степени носит терминологический характер, но даже если мы примем эту совсем не традиционную манеру речи, все равно сохранится возможность назвать скептицизм базовым философским подходом, экзистенциал-философией (через дефис!), а скептика – подлинным философом…Но, в конечном счете, терминология не имеет в этом пункте особого значения, и пока мы можем именовать скептицизм философским подходом, или экзистенциал-философией, а его отчетливых представителей философами, я не стану настаивать на том, чтобы называть скептицизм философией» [23, р. 29-30]. Итак, по мнению автора, скептицизм – это один из философских подходов, его представители являются философами, но при этом скептицизм – не философия. Однако даже если это и так, т.е. если автор и не нарушил в своих рассуждениях логический закон противоречия, то он, тем не менее, нарушил закон тождества, так как любая неясность (непрозрачность, замутненность) рассуждения может квалифицироваться как разновидность несоблюдения логического закона тождества.

Конечно же, не все свидетельства и упоминания об античном скептицизме в историко-философской литературе носят в большей или меньшей степени выраженный негативно-оценочный мотив. Есть и противоположная тенденция, которая однако представлена гораздо меньшим количеством наименований литературы, чем вышеупомянутая. Так например, Родерик Чизолм в статье «Секст Эмпирик и современный эмпиризм» говорит, что хотя и «…трудно преувеличить сходство между философскими доктринами современного научного эмпиризма и теми, которые были изложены Секстом Эмпириком, греческим врачом и скептиком III-го в. н.э., похоже, большинство историков эмпиризма игнорировало Секста». «Наиболее важный философский вклад Секста, – по мнению Р. Чизолма, – состоит в следующем: во-первых, позитивистская и бихевиористская теория знака, которую он противопоставил метафизической теории стоиков; во-вторых, обсуждение феноменализма в его связи с притязаниями здравого смысла на знание; и в-третьих, рассмотрение спора вокруг принципа экстенсиональности в логике, в котором наиболее замечательным, возможно, является предвосхищение современных логических доктрин» [27, р. 371].

Что касается отечественной литературы, посвященной античному скептицизму, то в данном случае, помимо уже отмеченных работ автора данной статьи, можно упомянуть широко известное сочинение – раздел об античном скептицизме в многотомной «Истории античной эстетики» А.Ф. Лосева [14], который дублируется его же статьей «Культурно-историческое значение античного скептицизма и деятельность Секста Эмпирика», предваряющей двухтомник сочинений Секста Эмпирика в серии «Философское наследие», выпущенный издательством «Мысль» в1976 г. [28]. Так же античному скептицизму посвящены первая глава книги В.М. Богуславского «Скептицизм в философии» [29], первый параграф первой главы «Природа философского скептицизма»  монографии Г.Г. Соловьевой «О роли сомнения в познании» [30], уже упоминавшаяся вступительная статья М.М. Сокольской «Бесконечное приближение к истине», предваряющая русскоязычный перевод сочинения Цицерона «Academicorum» [10] и депонированная рукопись Т.Н. Власика «Роль скептицизма в становлении философской критики» [31]. Также можно отметить работы Д.Б. Джохадзе «Теория познания античного скептицизма и ее современное значение» [32], М.Н. Гутлина «Воззрения школы скептиков на античную религию» [33] Г.К. Тауриня «Понимание специфики философского познания мира в развитии скептицизма» [34], А.В. Семушкина «Античный скептицизм. Лекция 1. Пирронизм» и «Античный скептицизм. Лекция 2. Эволюция пирронизма. Неопирронизм» [35, 36].

Возвращаясь к вышеупомянутым сочинениям, отдельные части, или разделы которых затрагивают античный скептицизм отметим монографию В.М. Богуславского «Скептицизм в философии», первая глава которой посвящена античному скептицизму. В заслугу автору надо поставить правильное понимание скептицизма как иррелевантной философии, противопоставленное им широко распространенному отождествлению скептицизма с релятивизмом и агностицизмом. Однако вслед за А.И. Герценом, полагавшим, что «действительная наука могла бы снять скептицизм, для нее скептицизм – момент, но древняя наука не имела этой силы» [37, с. 198], он повторяет ошибочный, на мой взгляд, вывод о том, что появление скептицизма во многом обусловлено спекулятивным характером доктрин того времени, что умозрительная наука была слаба против скептицизма и ничего не могла ему противопоставить. В сочинениях А.Ф. Лосева учение старших скептиков характеризуется в качестве интуитивно-релятивистского скептицизма, а младших – рефлективно-релятивистского [14, с. 341]. Как видим, известный автор сближет (если не отождествляет) скептицизм с релятивизмом. Одна из основ античного скептицизма – это изостения (ι̉σοσθένεια), или изостенизм (равносилие противоположных высказываний), которая, несмотря на некоторую внешнюю близость релятивизму, все же не тождественна ему. В релятивизме и изостенизме, направленных против гносеологического оптимизма, по-разному расставлены философские акценты: в релятивизме подчеркивается относительность или проблематичность всякого положительного высказывания, т.е. его вовлеченность в «контекст» некоторой ситуации, условий, обстоятельств и т.п., а в изостенизме равносилие всякого высказывания любому другому рассматривается вне какого-либо «контекста», безотносительно некой ситуации, т.к. и сами ситуации также изостеничны (равносильны друг другу), в то время как релятивизм не настаивает на их принципиальном уравнивании. Поэтому, возможно, во избежание недоразумений, квалифицировать учение старших и младших скептиков как, соответственно, интуитивно-изостенический и рефлективно-изостенический скептицизм. В данном случае следует отметить, что против отождествления или значительного сближения скептицизма и релятивизма определенно высказывается А.В. Семушкин: «Когда Секст Эмпирик замечает, что Пиррон скептические принципы выразил более отчетливо, чем его предшественники, мы все равно затрудняемся ответить на вопрос: где кончается релятивистская традиция, предвосхитившая скептическое миросозерцание, а где начинается пирронизм – первое концептуальное построение скептицизма» [35, с. 181].

Выступая против имеющейся в историко-философской литературе тенденции некоторого сближения скептицизма и агностицизма, исследователь Т.Н. Власик предлагает категорическое разграничение этих типов философского мышления: «…вторая точка зрения связана с утверждением, что нет единого пути к достижению истинного знания (но это отнюдь не отрицание самого знания), истинность или ложность того или иного знания об одном и том же предмете одинаково недоказуема. Это и есть основное положение скептицизма» [31, с. 8].

Разграничение скептицизма и отрицательного догматизма также предлагается в монографии Г.Г. Соловьевой: «Преимущество скептика в том, что он не останавливается на каком-то раз принятом утверждении, а продолжает искать. Поэтому скептический способ рассуждения называется недоумевающим, ищущим, пирроновым…скептики еще не закрывают окончательно и принципиально дорогу к вещам в себе, еще оставляют познающему субъекту слабые проблески надежды» [30, с. 20].

Подводя итог краткому обзору историко-философской литературы об античном скептицизме, можно сделать вывод о том, что последний представляет собой, по крупному счету, тему, которая является недостаточно изученной и еще ждет своих будущих исследователей. Кроме того, античный скептицизм представляет собой не столько «памятник старины», покрытый «пылью времен» и потому имеющий для нас некое «музейное значение», сколько достаточно интересный и плодотворный философский дискурс,  всестороннее исследование которого может быть интересным и плодотворным в контексте современной философской проблематики.


Библиографический список
  1. Гусев Д.А. Скептицизм как высшая форма дискурсивного реализма // Философская мысль. 2014. № 9. С. 21-68.
  2. Гусев Д.А. Эволюция античного скептицизма от Пиррона до Секста Эмпирика // Гуманитарные исследования. 1999.  № 3. С. 40-44.
  3. Гусев Д.А. Античный скептицизм как ранняя форма рефлексии теоретического знания // Преподаватель XXI век. 2010. Т. 2. № 2. С. 204-211.
  4. Гусев Д.А. Философские и исторические предпосылки античного скептицизма // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Философия. 2008. № 2. С. 54-62.
  5. Гусев Д.А. Скептицизм как «правильная» философия, или три ступени дискурсивного реализма // Дискуссия. 2014. № 10 (51). С. 18-22.
  6. Гусев Д.А. Античный скептицизм в истории становления научного мышления. М., 2013.
  7. Философия. Под ред. В.Д. Губина, Т.Ю. Сидориной. 3-е издание. М.: Гардарики, 2005.
  8. Long A.A. Hellenistic philosophy. Stoics, Epicureans, Sceptics.London: Duckworth, 1974.
  9. Губин В.Д. Философия. Элементарный курс. Учебное пособие. М.: Гардарики, 2003.
  10. Сокольская  М.М. Бесконечное приближение к истине // Цицерон  М.Т. Учение академиков. Пер. Н.А. Федорова. М.: Индрик, 2004. С. 4-48.
  11. Diogenes Laertius. De vitis, dogmatis et apophthegmatis clarorum philosophorum libri X. Vol. I-II. Lipsiae, 1828-1831; Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. Пер. М.Л. Гаспарова. М.: Мысль, 1979.
  12. Гассенди П. Метафизическое исследование или сомнения и новые возражения против метафизики Декарта. Пер. А. Гутермана, С.Я. Шейнман-Топштейн, Н.Ф. Федорова // Гассенди П. Сочинения в 2-х томах. Т.2. М.: Мысль, 1968. С. 397-778.
  13. Гассенди П. Парадоксальные упражнения против аристотеликов… Пер. Г. Гурвиц, Н.А. Федорова, Е.А. Берковой // Гассенди П. Сочинения в 2-х томах. Т.2. М.: Мысль, 1968. С. 5-396.
  14. Лосев А.Ф. История античной эстетики: Ранний эллинизм. М., 1979.
  15. Annas J., Barnes J. The modes of skepticism. Ancient texts and modern interpretations.Cambridge,London:CambridgeUniversiti Press, 1985.
  16. Mates B. Stoic logic and the text of Sextus Empiricus // American Journal of Philology. 1949. V. 70. P. 290-298.
  17. Schmitt Ch. B. The rediscovery of ancient scepticism in Modern times // The Skeptical Tradition. Ed. by Burnyeat M. F. Berkeley,Los Angeles,London:UniversityofCaliforniaPress, 1983. P. 225-251.
  18. Гусев Д.А. История и теория классического скептицизма. М.: Прометей, 2005.
  19. Striker G. Sceptical strategies // Striker G. Essays on Hellenistic epistemology and ethics.Cambridge,New York,Melbourne:CambridgeUniversityPress, 1996. P. 92-115.
  20. Eusebius Caesariensis. Praeparacio Evangelica. Libri XV. Liber XIV  // Patrologiae Graecae. Tom XXI. Parisii, 1857. Col. 1179-1290.
  21. Striker G. Ataraxia: happiness as tranquility // Striker G. Essays on Hellenistic epistemology and ethics.Cambridge,New York,Melbourne:CambridgeUniversityPress, 1996. P. 183-195.
  22. Hookway Ch. Scepticism. London and New York: Routledge, 1992.
  23. Naess A. Scepticism.London: Routledge and Kegan Paul. New York: Humanities Press, 1968.
  24. Burnyeat M. F. Can the Sceptic Live His Scepticism? // The Skeptical Tradition. P. 117-148.
  25. Rist J. M. The heracliteanism of Aenesidemus // Pxoenix. Vol. 24. No. 4. 1970. P. 309-319.
  26. House D. K. The life of Sextus Empiricus // The Classical quaterly. Vol. 39. Num. 1. 1980. P. 227-238.
  27. Chilsholm R. Sextus Empiricus and modern Empiricizm // Philosophy of Science. Vol. 8. No. 3. 1941. P.371-384.
  28. Лосев А.Ф. Культурно-историческое значение античного скептицизма и деятельность Секста Эмпирика // Секст Эмпирик. Сочинения в 2 томах. Т.1. М., 1976. С. 5-58.
  29. Богуславский В.М. Скептицизм в философии. М.: Наука, 1990.
  30. Соловьева Г.Г. О роли сомнения в познании. Алма-Ата: Наука, 1976.
  31. Власик Т.Н. Роль скептицизма в становлении философской критики. Ленинград, 1991. Рукопись депонирована в ИНИОН РАН № 43897 от 12. 02. 91.
  32. Джохадзе Д.В. Теория познания античного скептицизма и ее современное значение // Эллинистическая философия (современные проблемы и дискусии). Сборник научных статей. М.: Наука, 1986. С. 32-66.
  33. Гутлин М. Н. Воззрения школы скептиков на античную религию // Социально-политические и культурные проблемы истории стран Европы от античности до Нового времени. М.: 1989. С. 42-60.
  34. Тауринь Г. К. Понимание специфики философского познания мира в развитии скептицизма // Античная философия: специфические черты и современное значение. Материалы научной конференции по античной философии. Рига: Зинатне, 1988. С. 45-49.
  35. Семушкин А. В. Античный скептицизм. Лекция 1. Пирронизм // Вестник Российского университета дружбы народов. Философия. Bulletin of Peoples Friendship University of Russia. Philosophy. М., 1997. № 1. С. 176-187.
  36. Семушкин А. В. Античный скептицизм. Лекция 2. Эволюция пирронизма. Неопирронизм // Вестник Российского университета дружбы народов. Философия. Bulletin of Peoples Friendship University of Russia. Philosophy. М., 1998. № 1. С. 66-73.
  37. Герцен А.И. Письма об изучении природы // Герцен А.И. Избранные философские произведения в 2 томах. Т.1. М., 1948.


Количество просмотров публикации: Please wait

Все статьи автора «GusevDmitry»

→ %d0%a4%d0%b8%d0%bb%d0%be%d1%81%d0%be%d1%84%d1%81%d0%ba%d0%b8%d0%b9%20%d1%81%d0%ba%d0%b5%d0%bf%d1%82%d0%b8%d1%86%d0%b8%d0%b7%d0%bc

Я знала, как высоко Бог ценит человека и его тело, но даже это не останавливало меня. Дженнифер, 20 лет

So che per Dio il corpo umano è prezioso, ma ciò non mi ha impedito di farlo”. — Jennifer, 20 anni.

jw2019

Спорим на 20 баксов, что ты не сможешь провести целый день одна.

Scommetto venti dollari che non riuscirai a stare tutto il giorno da sola.

OpenSubtitles2018.v3

Когда мы помогаем другим, мы и сами в какой-то мере испытываем счастье и удовлетворение, и наше собственное бремя становится легче (Деяния 20:35).

Quando ci prodighiamo per i nostri simili non solo aiutiamo loro, ma noi stessi proviamo una certa felicità e soddisfazione, e questo rende più sopportabili i nostri pesi. — Atti 20:35.

jw2019

Речь и обсуждение со слушателями, основанные на «Сторожевой башне» от 15 июля 2003 года, с. 20.

Discorso con partecipazione dell’uditorio basato sulla Torre di Guardia del 15 luglio 2003, pagina 20.

jw2019

Он уехал 20 минут назад.

Se ne e’andato 20 minuti fa.

OpenSubtitles2018.v3

В 1996 году Ланге вступился за противоречивую работу исследователя ВИЧ/СПИДА Дэвида Хо, который лечил инфицированных пациентов, прописывая им по 20 таблеток в день, как одну из процедур режима по приему «коктейля» из множества лекарств.

Nel 1996, Lange ha difeso il lavoro di David Ho, controverso ricercatore sull’HIV e l’AIDS, che trattava i pazienti infetti facendogli assumere 20 pillole al giorno all’interno di un regime terapeutico costituito da un «cocktail» di molti farmaci.

WikiMatrix

Предполагая, что такие вкладчики находят держателей FE желающих приобрести их BE, то вырисовывается значительный курс BE к FE, который зависит от размера сделки, относительного нетерпения держателей BE и ожидаемой продолжительности контроля над движением капитала.

Supponendo che tali depositanti trovano dei possessori di euro liberi disposti ad acquistare i loro euro bancari, emerge un sostanziale tasso di cambio euro libero-euro bancario, che varia con le dimensioni dell’operazione, l’impazienza dei titolari di euro bancari e la durata prevista dei controlli sui capitali.

ProjectSyndicate

Я был женат 20 лет.

Sono stato sposato per vent’anni.

OpenSubtitles2018.v3

Их высота варьирует от 2 до 20 м. Листья перистые, длиной 2—12 м. По информации базы данных The Plant List, род включает 25 видов: Arenga australasica (H.Wendl. & Drude) S.T.Blake ex H.E.Moore Arenga brevipes Becc.

Comprende palme generalmente di dimensioni piccole o medie, alte da 2 a 20 m e con foglie lunghe da 2 a 12 m. Comprende le seguenti specie: Arenga australasica (H.Wendl. & Drude) S.T.Blake ex H.E.Moore Arenga brevipes Becc.

WikiMatrix

20 Оставлена родителями, но любима Богом

20 Abbandonata dai genitori, amata da Dio

jw2019

Предложите одному из студентов прочитать вслух Учение и Заветы 84:19–21.

Invita uno studente a leggere ad alta voce Dottrina e Alleanze 84:19–21.

LDS

Гертруд Пётцингер (86 лет): «Меня приговорили к трем с половиной годам одиночного заключения.

Gertrud Poetzinger (86): “Fui condannata a tre anni e mezzo di cella d’isolamento.

jw2019

20 Даже преследование или заключение в тюрьму не может закрыть уста преданных Свидетелей Иеговы.

20 Neanche la persecuzione o la prigionia possono chiudere la bocca ai testimoni di Geova devoti.

jw2019

Это длится около 20 секунд, потом Сноу и Пит возвращаются.

Dura circa venti secondi, prima che Snow e Peeta tornino sullo schermo.

Literature

С 2002 по 2010 годы из $56 млрд финансовой помощи, предоставленной Афганистану, 82% было потрачено через негосударственные институты.

Tra il 2002 e il 2010, l’82% dei 56 miliardi di dollari forniti all’Afghanistan è stato speso per il tramite di organismi non statali.

ProjectSyndicate

Ты был в отключке минут 20.

Sei stato privo di sensi per quasi 20 minuti.

OpenSubtitles2018.v3

Есть ещё кое- что в начале 20— го века, что усложняло вещи ещё сильнее.

Ora c’è qualcos ́altro all’inizio del 20° secolo che rendeva le cose ancora più complicate.

QED

Она не опускается глубже 10 м в летний период и 20 м зимой.

In estate non si inoltra in acque più profonde di 10 metri, in inverno di 20 metri.

WikiMatrix

«К одинадцати Апостолам» был причислен Матфий, чтобы служить с ними (Деяния 1:20, 24—26).

Fu nominato Mattia perché prestasse servizio “con gli undici apostoli”. — Atti 1:20, 24-26.

jw2019

Роберт Коэмс, доцент Торонтского университета, обобщает их взгляды: «Рак легких — через 20 лет.

Robert Coambs, assistente universitario presso l’Università di Toronto, ha riassunto così il loro modo di ragionare: “Il cancro del polmone mi verrà tra 20 anni.

jw2019

Большинство местных органов при планировании развития на следующие 5, 10, 15, 20 лет начинают с предпосылки, что можно ожидать больше энергии, больше автомобилей, больше домов, больше рабочих мест, больше роста и т.д.

La maggior parte delle autorità locali, quando decidono di pianificare per i successivi 10, 15, 20 anni la propria comunità ancora partono dall’assunto che ci sarà maggiore disponibilità di energia, più auto, più edifici, più lavoro, più crescita e così via.

ted2019

Поскольку 2 маленькие птицы стоят 20 долларов, то цена одной маленькой птицы равняется 10 долларам.

Così due uccelli piccoli valgono venti dollari, il che vuol dire che un uccello piccolo vale dieci dollari.

Literature

Именно это приводит к счастью, как было сказано царем Соломоном: «Кто надеется на Господа, тот блажен [счастлив, НМ]» (Притчи 16:20).

Questo contribuisce alla felicità, come spiegò il re Salomone: “Felice è chi confida in Geova”. — Proverbi 16:20.

jw2019

Будьте щедрыми и заботьтесь о благополучии других (Деяния 20:35).

Essere generosi e impegnarsi per la felicità degli altri. — Atti 20:35.

jw2019

Два важнейших события 20 века:

Due dei piu’importanti eventi del 20esimo secolo:

OpenSubtitles2018.v3

Скептицизм в философии. Кратко — Философия — Наука — Каталог статей

Скептицизм в философии. Кратко

Термин восходит к греческому skeptikos (рассматривающий, исследующий) и отражает философский подход к объяснению действительности, подвергающий сомнению исходные посылки, равно как и утверждения о том, что якобы уже установлено. Скептики умеренного толка подвергают сомнению те или иные заявления, желая добраться до истины. Крайние скептики живут в убеждении, что абсолютная истина недостижима по определению.

Скептицизм занимает весьма почетное место в западной философской традиции. В V веке до н. э. Парменид и другие подвергали сомнению изменчивость реальности и вечное движение, а Сократ постоянно пробовал на прочность утверждения других философов. Пиррон (360-270 до н. э.) шел еще дальше, утверждая, что «безмятежность» достижима, лишь если отбросить любые потуги на определенность. Другие скептики древности задавались вопросом, можно ли в принципе найти критерий для различения того, что истинно или неистинно, хотя иные мыслители полагали, что решение в этом отношении должно основываться на равновесии возможностей.

Скептицизм мало что значил в христианском мировоззрении в пору Средневековья, однако с приходом Реформации и научной революции догматы католической церкви начинают вызывать все больше вопросов. В XVII веке Рене Декарт прибег к скептицизму в стремлении определить на новой основе, что же представляет собой реальность. Однако его сомнения относительно того, в какой мере можно полагаться на знание, получаемое благодаря нашим органам чувств, были подвернуты жесткой критике — как безосновательные и противоречащие здравому смыслу — со стороны таких эмпириков, как Джон Локк.

В XVIII веке Дэвид Юм, хотя и принадлежал к лагерю эмпириков, перешел на позиции крайнего скептицизма по отношению к некоторым концепциям, например, в вопросе о казуальности. Даже рациональное мышление подверглось атаке: Юм утверждал, что в конечном счете ни индукция, ни дедукция не способны привести к истине. Наши представления о мире обязаны происхождением не объективным основаниям, а привычкам и традициям в их истолковании. Хотя для нас совершенно естественно верить в самих себя, воспринимать окружающее и веровать в Бога, Юм отрицал, что существуют достаточные свидетельства в пользу наших верований и представлений. Призыв же обратиться к здравому смыслу стал, в сущности, попыткой обойти затруднение.

Статья: «Скептицизм в философии».

Скептицизм в философии

Фагаманова Ж.Е., преподаватель

Основ философии

ГБПОУ ВО

«Острогожский многопрофильный техникум»

Скептицизм (греч.) – склонность сомневаться в том, что другие считают за нечто твердое, не вызывающее сомнений. Особенное значение имеют религиозный и философский скептицизм.

Религиозный скептицизм оспаривает или только историческую достоверность религиозных преданий, или также и внутреннюю истинность той или другой системы вероучения, в зависимости от чего приводит или к свободомыслию, или к полному атеизму. Философский скептицизм обращается или только против догматического стремления считать известные предположения, без дальнейшей критики, за само собою подразумеваемые, на которых строятся философские обобщения, или (как абсолютный скептицизм) сомневается вообще в возможности познания.

Последний род скептицизма является всегда бессодержательным сам по себе и служит лишь симптомом пессимистического настроения, господствующего во времена научного и нравственного упадка (например, в последний период греческой культуры). Первый же род скептицизма, напротив, является двигателем всякого истинно философского исследования и служит, как свидетельствует история, у большинства творческих мыслителей (например, ДекартаКанта) исходным пунктом для их дальнейшей умственной работы. Вообще известная доза здорового скептицизма, для которого сомнение является не целью, а только ступенью на пути к истине, составляет неотъемлемый элемент духовного прогресса, как противовес мертвой традиции и косной вере в авторитет.

В греческой философии Пиррон является главным представителем скептицизма, почему последний называется также пирронизмом. Собрание «скептических аргументов» против различных систем греческой философии находится в обоих главных сочинениях Секста Эмпирика. В Новое время своим сомнением в возможности логически обоснованного знания стали известны главным образом Бейльи Юм, и это послужило для Канта толчком к развитию его критицизма.

Философский скептицизм | Психология Вики

Оценка | Биопсихология | Сравнительный | Познавательный | Развивающие | Язык | Индивидуальные различия | Личность | Философия | Социальные |
Методы | Статистика | Клинический | Образовательные | промышленный | Профессиональные товары | Мировая психология |

Индекс философии: Эстетика · Эпистемология · Этика · Логика · Метафизика · Сознание · Философия языка · Философия разума · Философия науки · Социальная и политическая философия · Философия · Философы · Список списков


Философский скептицизм (британское правописание, скептицизм ) — это философская школа мысли, которая критически исследует, верны ли знания и восприятия и можно ли когда-либо иметь истинное знание.

История скептицизма

На древнем западе

Западная традиция систематического скептицизма восходит как минимум к Пиррону Элидскому. Его беспокоили споры, которые можно было найти во всех философских школах его времени, включая его собственную философию стоицизма. Согласно более позднему рассказу о его жизни, он был поражен своей неспособностью рационально определить, какая школа была правильной. Признавшись в этом самому себе, он, наконец, обрел внутренний покой, которого искал.

Со стоической точки зрения, Пиррон обрел покой, признав свое невежество и, по-видимому, отказавшись от критерия получения знания, логического разума. Невежество Пиррона не было невежеством детей или сельскохозяйственных животных: это было знающее невежество , достигнутое посредством применения и демонстрации неадекватности логических рассуждений. Школа мысли развивалась в первую очередь в противовес тому, что считалось догматизмом или, в конечном счете, необоснованным утверждением стоиков.Пирронисты проводили различие между «бытием» и «кажущимся», между тождеством и ощущением явления.

Пиррон и его школа на самом деле не были «скептиками» в более позднем смысле этого слова. У них была цель αταραξια ( ataraxia — душевный покой), и они противопоставляли одну догматическую философию другой, чтобы подорвать веру во все философское предприятие. Идея заключалась в том, чтобы вызвать у студента состояние отвращения к тому, что пирронисты считали произвольной и несущественной болтовней.Поскольку никто не может наблюдать или иным образом переживать причинно-следственную связь, внешний мир (его «внешность»), конечную цель вселенной или жизни, справедливость, божественность, душу и т. д., они заявили, что не нужно верить в такие вещи. Пирронисты указывали, что, несмотря на утверждения о необходимости таких понятий, люди, «не знающие» их, прекрасно обходятся, прежде чем узнают о них. Далее они отметили, что наука не требует веры и что вера в умопостигаемые реальности отличается от прагматической условности ради эксперимента.Для каждого интуитивного понятия (например, существования внешнего мира) пирронисты приводили противоположное мнение, чтобы его отрицать. Они добавили, что консенсус не указывает ни на истину, ни даже на вероятность. Например, если земля круглая, она останется таковой, даже если все считали ее плоской.

Целью этой критики, которая, как понимали последователи Пиррона, в конечном счете ниспровергнет даже их собственный метод, было взрастить недоверие ко всем громким разговорам. Они ожидали, что философия рухнет сама на себя.Насколько далеко в этом направлении простирались пирроновские обязательства, является предметом споров. Пирронисты исповедовали веру в видимость, т.е. в жару и холод, горе и радость. Они признали, что невозможно отрицать, что кажется болью или кажется касанием куска дерева. Их мир, таким образом, был полностью феноменологическим. Совершенный пирронист мог бы в идеале жить так же, как и догматик, но с дополнительным преимуществом, заключающимся в том, что он не беспокоится об истине и лжи, правильном и неправильном, воле Бога и так далее.

Более поздние мыслители подхватили подход Пиррона и распространили его на современный скептицизм. В процессе внутри движения возник раскол, который никогда не был слишком большим и популярным среди литераторов. В г. Новой Академии г. Аркесилай (ок. 315–241 гг. до н. э.) и Карнеад (ок. 213–129 гг. до н. э.) построили теоретические взгляды на твердом отрицании возможности определенного непосредственного знания, вместо этого предложив раннее вероятностное объяснение этого. Секст Эмпирик (ок. 200 г. н.э.), главный авторитет греческого скептицизма и последователь Пиррона, работал вне Академии и рассуждал в другом направлении, включая аспекты эмпиризма в основу оценки знаний, но без упора на опыт как на абсолютный стандарт этого.Эмпиризм Секста ограничивался уже упомянутым «абсолютным минимумом» — видимостью. Эту основную мысль Пиррона он превратил в пространные рассуждения, некоторые из которых были направлены против академиков. Они утверждали, зная, что никто не знает, и Секст настаивал на том, откуда они это знают. Распространенный антискептический аргумент состоит в том, что если человек ничего не знает, он не может знать, что ничего не знает, и, следовательно, может в конце концов что-то знать. Стоит отметить, что такой аргумент имеет успех только против полного отрицания возможности познания.Принимая во внимание догматические утверждения о знании и незнании, Секст и его последователи не утверждали ни того, ни другого. Вместо этого, несмотря на явное противоречие с целью атараксии, они утверждали, что продолжают искать что-то, что можно было бы узнать. Их общий метод оставался антропологическим и релятивистским: выдвигать на первый план разногласия и путаницу по поводу больших вопросов , взваливать бремя доказательства того, что знание существует на догматиков, и жить спокойной жизнью.

В последующие века слова академик и пирронист часто использовались для обозначения скептика , игнорируя различие между отрицанием знания и уклонением от веры.

На древнем востоке

Буддизм предлагает источник скептицизма, малоизвестного на большей части Запада. Однако он существенно отличается от западного философского скептицизма по нескольким параметрам:

  • Говорят, что Будда коснулся земли во время своего просветления, чтобы она могла засвидетельствовать его просветление. Таким образом, буддизм не утверждает, что знание недостижимо.
  • Буддизм уделяет меньше внимания истине и знанию, чем западный философский скептицизм.Вместо этого он подчеркивает цель Бодхи , которая, хотя и часто переводится как просветление , не подразумевает истины или знания.
  • По крайней мере, в своих проявлениях текстов Нагарджуны, составляющих ядро ​​Мадхьямаки, антиэссенциалистский аспект буддизма делает его антифилософией. С этой позиции истина существует исключительно в тех контекстах, которые ее утверждают. Так, например, хотя совместные игры, такие как научный вклад в технологию, могут иметь отдачу, они не более и не менее по своей сути верны , чем взгляды и идеи азанде, известных своим магическим мышлением.

Школы философского скептицизма

Философский скептицизм начинается с утверждения, что скептик в настоящее время обладает знаниями. Некоторые сторонники утверждают, что знание теоретически возможно. Можно утверждать, что Сократ придерживался этой точки зрения. Похоже, он думал, что если мы продолжим задавать вопросы, то в конце концов можем прийти к знанию; но что у нас его еще не было. Некоторые скептики пошли еще дальше и утверждали, что истинное знание невозможно, например Академическая школа в Древней Греции.Третий скептический подход состоит в том, чтобы не принимать и не отвергать возможность знания.

Скептицизм может быть как ко всему, так и к отдельным областям. «Глобальный» скептик утверждает, что он не знает абсолютно ничего, что было бы истинным или ложным. Академический глобальный скептицизм с большим трудом поддерживает это утверждение, сохраняя при этом философскую строгость, поскольку, по-видимому, он требует, чтобы они настаивали на том, что ничего нельзя познать — кроме знания о том, что ничего нельзя познать.Они еще не продемонстрировали, как они на самом деле знают, что ничего нельзя знать.

Некоторые глобальные скептики избегают этой проблемы, утверждая, что они просто «достаточно уверены» (или «верят») в истинность скептицизма, при этом никогда не утверждая, что сам скептицизм «известен» как истинный с абсолютной уверенностью. Для таких скептиков, хотя аргумент может быть выдвинут в поддержку скептицизма, этот аргумент не делает вывод или не подразумевает, что он (сам аргумент) несомненен. Самореферентная версия (считающая, что скептицизм подвержен скептицизму) согласуется с ее собственными принципами, однако признает, что скептицизм никогда не может быть «доказан».

Пирронианский глобальный скептик не работает под таким принуждением, поскольку он только утверждает, что лично он ничего не знает, и не делает заявлений о возможности знания.

Местные скептики отрицают, что мы знаем или можем иметь знания в той или иной области. Они могут скептически относиться к возможности одной формы знания, не сомневаясь при этом в других формах. В зависимости от района могут возникать различные виды местного скептицизма. Человек может сомневаться в правдивости разных видов журналистики, например, в зависимости от того, каким СМИ он доверяет.

Эпистемология и скептицизм

Скептицизм связан с эпистемологией, или вопросом о том, возможно ли знание. Скептики утверждают, что вера во что-то не обязательно оправдывает утверждение о знании этого. В этом скептики выступают против фундаментализма, утверждающего, что должны быть какие-то базовые убеждения, которые оправдываются без ссылки на другие. Скептический ответ на это может принимать несколько подходов. Во-первых, утверждение о том, что должны существовать «базовые убеждения», равносильно логической ошибке аргументации из-за невежества в сочетании со скользкой дорожкой.В то время как фундаменталист будет использовать трилемму Мюнхгаузена в качестве оправдания требования обоснованности основных убеждений, скептик не увидит проблем с признанием результата.

Этот скептический подход редко доводится большинством практиков до пирроновских крайностей. За прошедшие годы возникло несколько модификаций, в том числе следующие [1]:

Беллетристика не будет претендовать на знание, но будет придерживаться выводов по какому-либо критерию, такому как полезность, эстетика или другие личные критерии, не утверждая, что какой-либо вывод на самом деле «истинен».

Философский фидеизм (в противоположность религиозному фидеизму) утверждал бы истинность некоторого утверждения, но делал бы это без уверенности.

Некоторые формы прагматизма принимают полезность как временное руководство к истине, но не обязательно универсальное средство принятия решений.

Мотивы скептицизма во внешнем мире

Дэвид Хьюм приводит один из аргументов в пользу того, почему кто-то захочет подвергнуть сомнению надежность восприятия. Аргумент Юма в основном говорит, что мы ничего не можем знать о внешнем мире, потому что, чтобы знать это, мы должны были бы знать, что существует связь между нашими чувственными данными и внешним миром, который они должны представлять.Но единственное, с чем мы имеем контакт, — это наши чувственные данные; мы никогда не сможем узнать ничего во внешнем мире, если сначала не узнаем наши чувственные данные. Но тогда у нас нет возможности доказать связь между нашими чувственными данными и внешним миром. Таким образом, у нас нет способа доказать, что наши чувственные данные действительно представляют какой-либо внешний мир, и на означает, что у нас нет способа доказать надежность восприятия.

В дополнение к аргументу Юма в пользу скептицизма внешнего мира есть еще один, более известный аргумент.Это знаменитое сомнение Декарта в сновидении, и оно звучит так: Декарт писал однажды вечером в своей комнате и подумал про себя (очень вольно перефразируя): Что, если я сейчас сплю в постели и мне только снится что Я проснулся и пишу? Разве это не возможно? Затем он сказал: «Конечно, я могу сказать, когда я бодрствую, а когда сплю». Я могу отличить бодрствование от сна. Во сне случаются всякие странные вещи; Я безотчетно перехожу от сцены к сцене во сне; У меня нет долгой памяти о том, что произошло за день, когда я сплю; и так далее.Тогда Декарт сказал: Разве не те же самые мысли посещали меня в некоторых из моих снов? Иногда, когда я спал, я был уверен, что не сплю! Я даже пытался проверить, что бодрствую, когда сплю, и тесты убедили меня, что я бодрствую! Но я был неправ; Мне снилось . Не правда ли, что то же самое происходит и со мной прямо сейчас ? Возможно ли, что во сне я могу проверить, бодрствую я или сплю, и, конечно же, во сне я прохожу проверку? Так что сейчас мне кажется действительно явным, что я не сплю, но на самом деле я сплю ?

Ну, сказал себе Декарт, Я думаю, нет никаких определенных признаков или тестов, по которым я мог бы сказать, сплю я или вижу сон.Ведь мне могли сниться те самые испытания. У меня есть опыт делать это, думая, что я прошел тест на бодрствование, когда на самом деле я только мечтал. Так что никак не может сказать , что я не сплю. Я не могу доказать, что я не сплю. Итак, сказал себе Декарт, я на самом деле не знаю, что я сейчас не сплю и пишу вечером. Для всего, что я действительно знаю , я мог бы спать. Это грезящее сомнение Декарта.

Теперь мы можем продолжить рассмотрение этого аргумента более подробно.Во-первых, почему Декарт думает, что он не знает, что он бодрствует и пишет? Ну, может быть, он спит. Но какая разница? Разница в том, что его способность чувств восприятия не была бы надежной, если бы он спал. Другими словами, если бы он спал, то ему казалось бы, что он видит, чувствует и слышит разные вещи; но на самом деле он не был бы. В этом случае, конечно, его способность восприятия не была бы надежной.Но Декарт, по-видимому, идет дальше этого: он, по-видимому, говорит, что, поскольку он может грезить, поскольку он не может исключить гипотезу о том, что он спит прямо сейчас, это также означает, что его способность восприятия ненадежна. .

Многим позиция Декарта может показаться абсурдной. Большинство людей просто считают, что они, конечно, могут сказать, что не спят. Здесь, однако, Декарт мог бы ответить, что, может быть, вы можете, но может быть вы просто мечтаете что вы можете заметить разницу.Если вы говорите, что можете определить разницу между бодрствованием и сном, то вы предполагаете, что бодрствуете, и в этом случае вы задаете вопрос скептику.

Еще один ответ здравого смысла на аргумент Декарта заключается в том, что человек может сказать, что его чувственное восприятие надежно, и вот как: его, услышать его, опереться на него и так далее. Это подтверждает, что человек действительно видит корову.Точно так же, когда кто-то слышит что-то, например марширующий оркестр снаружи, он может выйти наружу и посмотреть на марширующий оркестр, поговорить с участниками оркестра и так далее. Это подтверждает, что группу можно было услышать снаружи. На протяжении всей жизни у человека было так много подобных переживаний, что он практически уверен, что, во всяком случае, в наиболее очевидных случаях, его способность восприятия работает — в целом она надежна.

Скептик Декарта ответит на это примерно так же, как и на предыдущее возражение: вы можете просто видеть во сне , что вы трогаете, слышите и опираетесь на корову.Этот марширующий оркестр может быть просто частью сна. Если уж на то пошло, вы могли бы только мечтать о том, что ваша способность восприятия в целом надежна. Если вы утверждаете, что не спите, поскольку ваша способность восприятия надежна, то вы снова задаетесь вопросом. Во-первых, вы должны установить, что вы не спите, а это невозможно. Таким образом, вы не можете знать, что ваша способность восприятия надежна.

Кроме того, более проницательный скептик мог бы сделать еще одно замечание о том, что он видел корову и слышал марширующий оркестр.Потому что, в конце концов, разве вы, , не использовали чувственное восприятие, чтобы попытаться доказать, что ваша способность восприятия в целом надежна? Подумайте об этом: чтобы показать, что ваше зрение работает, вы используете свое зрение и другие чувства; чтобы показать, что у вас работает слух, вы используете слух и другие органы чувств. И не факт, что этого можно избежать. Было бы действительно странно (хотя некоторые философы действительно пытались это сделать) пытаться утверждать, что ваши чувства надежны, не используя ваши чувства.Но если вы используете свои чувства, вы снова задаетесь вопросом. Вы должны предположить или предположить, что ваши чувства в целом в порядке, прежде чем вы начнете использовать их для доказательства чего-либо , в том числе того, в порядке ли ваши чувства в целом.

Как можно доказать достоверность восприятия без использования органов чувств ? Это кажется невозможным. Но как вы можете использовать чувства, не предполагая достоверности восприятия? Если вы так делаете, то вы спорите в кругу, вы умоляете вопрос.Итак, каков итог? Что вы не можете доказать надежность восприятия. Если вы попытаетесь, вы выпросите вопрос, а выпрашивание вопросов — это логическая ошибка.

Обратите внимание, что на самом деле это третий скептический аргумент, отличный от аргументов Юма и Декарта, хотя он связан с ними обоими. Хьюм сказал, что вы не можете доказать, что ваши чувственные данные представляют внешний мир; Декарт говорил, что нельзя даже доказать, что ты не спишь; и этот третий аргумент говорит о том, что вы не можете доказать, что восприятие надежно, не предполагая, что ваши чувства надежны и тем самым не ставя под сомнение рассматриваемый вопрос.

Возражения против философского скептицизма

Абсолютная уверенность

Во-первых, во всех трех аргументах — Юма, Декарта и аргументе циркулярности — утверждается, что мы не можем доказать то или иное. Мы не можем доказать, что чувственные данные представляют собой внешнюю реальность. Мы не можем доказать, что мы не спим. Мы не можем доказать, что восприятие или память надежны. Но теперь спросите себя: если вы не можете что-то доказать, значит ли это, что вы этого не знаете? Или что вы не имеете права верить в это? Возьмем в качестве примера сновидение Декарта.Предположим, вы убеждены, что не можете доказать, что не спите, не без вопроса. И вы даже готовы признать, что просто очень небольшая возможность, которую вы сейчас видите во сне. Однако нескептик может ответить: какая разница? Так что, если я не могу доказать скептику Декарта, что я не сплю? Кого волнует, есть ли очень, очень малая вероятность того, что я сейчас сплю? Имеет ли это значение для моих заявлений о знаниях?

Итак, Декарт сам думал, что это определенно имеет значение.Декарт хотел абсолютно достоверного знания — знания вне всякого сомнения. И поэтому он подумал, что если вы можете вызвать хоть малейшее сомнение в чем-то, то вы на самом деле этого не знаете. Например, сомнение во сне вызывает очень маленькую вероятность того, что вы на самом деле не читаете эту статью прямо сейчас; вы можете мечтать; и поэтому Декарт сказал бы (в тот момент — позже он думал, что опроверг этот скептицизм), что вы не не знаете, что вы читаете это прямо сейчас.

Итак, это заставляет нас спросить себя: должны ли мы иметь абсолютную уверенность , отсутствие каких-либо сомнений, чтобы иметь знание? Это было бы абсолютно самым сильным возможным оправданием. И тогда мы сказали бы, что знание — это не просто достаточно обоснованная истинная вера, но безусловно истинная вера.

Многие философы не считают, что такая сильная степень обоснования необходима для знания. В конце концов, утверждают они, мы можем узнать, какой будет погода, просто прочитав утренний прогноз.Иногда мы ошибаемся; но если мы правы, то у нас есть знание. Так что они не особенно беспокоятся, если не смогут доказать, что не спят. Они считают крайне маловероятным, что видят сон, и считают, что вполне обоснованно думают, что бодрствуют. И им не обязательно знать с абсолютной уверенностью в том, что они бодрствуют, конечно, чтобы быть вполне обоснованными веры в то, что они бодрствуют. Отметим также, что сам Декарт в конце концов отверг свои скептические сомнения.

Вот еще одна вещь, которую вы могли бы заметить относительно скептицизма: если скептик делает абсолютную уверенность требованием знания, то вы могли бы ответить, что это наблюдение должно быть применено к самому скептицизму. Является ли сам скептицизм совершенно несомненным? Разве нельзя возражать разного рода скептицизму? Так могло показаться; но тогда никто не может знать, что скептицизм верен. Тогда скептик не может знать, что скептицизм истинен. Но на самом деле это немного слабый ответ, потому что он на самом деле не опровергает скептицизма.Скептик, в конце концов, может быть совершенно счастлив признать, что никто не знает, что скептицизм верен. Скептик может успокоиться, говоря, что скептицизм весьма вероятно истинен. Это не то утверждение, которое с радостью согласится большинство нескептиков.

Надежность процесса

Третье возражение, особенно относящееся к аргументу цикличности, исходит от здравого смысла шотландца Томаса Рида. Рид рассуждал следующим образом. Предположим, скептик прав, а восприятие ненадежно.Но восприятие — это просто еще один из моих когнитивных процессов; а если это ненадежно то мои другие тоже обязаны быть не надежны. Все мои способности вышли из одного магазина, сказал он; поэтому, если один неисправен, другие обязательно будут такими же. Но это означает, что способность рассуждать , которой пользуется скептик, также обречена быть ненадежной. Другими словами, когда мы рассуждаем, мы неизбежно совершаем ошибки, и поэтому мы никогда не можем доверять аргументам, которые приводим в обоснование какого-либо утверждения.Но тогда это применимо к аргументу скептика в пользу скептицизма! Итак, если скептик прав, мы не должны обращать внимания на скептицизм, поскольку скептик приходит к скептическому заключению путем рассуждений. А если скептик неправ, то, конечно, на скептицизм можно не обращать внимания. В любом случае нам не нужно серьезно относиться к скептицизму относительно надежности наших способностей.

Аргумент Рейда представляет собой дилемму, подобную этой: если P , то Q ; если нет- P , то Q ; либо P , либо нет- P ; поэтому в любом случае Q .Либо скептик прав, и в этом случае мы не можем доверять нашей способности рассуждать и, следовательно, не можем доверять заключению скептика; или скептик ошибается, и в этом случае мы снова не можем доверять заключению скептика. В любом случае нам не нужно беспокоиться о скептицизме!

Но аргумент Рида предполагает, что рассуждение — это «способность» и что скептик обязательно пользуется ею. Так где же причины этих предположений? Их нельзя опровергнуть? Аргумент имеет догматические предпосылки, и они могут быть ошибочными.


подробнее Ответы на скептицизм

См. также

  • Солипсизм
  • Пиррон
  • Пирронизм
  • Секст Эмпирик
  • Проблема критерия
  • Пятиминутная гипотеза
  • Джеймс Рэнди
  • Злоупотребление скептицизмом
  • Скептическая гипотеза
  • Вот одна рука — ответ на скептицизм

Внешние ссылки

Общий: Философия: восточно-западная | История философии: Древняя — Средневековая — Современная | Портал
Списки: Основные темы | Список тем | Философы | философии | Словарь философских «измов» | Философские движения | Публикации | Список категорий …больше списков
Филиалы: Эстетика | Этика | Эпистемология | Логика | Метафизика | Философия : образование, история, язык, право, математика, разум, философия, политика, психология, религия, наука, социальная философия, социальные науки
Школы: Агностицизм | Аналитическая философия | Атеизм | Критическая теория | Детерминизм | диалектика | Эмпиризм | Экзистенциализм | Гуманизм | Идеализм | Логический позитивизм | Материализм | нигилизм | Постмодернизм | Рационализм | Релятивизм | Скептицизм | Теизм
Каталожные номера: Учебник по философии | Интернет-энциклопедия.философии | Философский словарь | Стэнфордская энциклопедия. философии | Путеводитель по философии Интернета

da:Картезианский скептицизм et: Скептицизм fi:Скептикот

Философский скептицизм и повседневная жизнь

Страница из

НАПЕЧАТАНО ИЗ OXFORD SCHOLARSHIP ONLINE (oxford.universitypressscholarship.com). (c) Copyright Oxford University Press, 2022. Все права защищены. Отдельный пользователь может распечатать PDF-файл одной главы монографии в OSO для личного использования.дата: 03 апреля 2022 г.

Глава:
(стр. 39) II Философский скептицизм и повседневной жизни
Источник:
Значение философского скептицизма
автор (ы):
0198247613.003.0002

Глава 2 фокусируется на вызове скептическим рассуждениям о том, что то, что говорит Декарт, является требованием повседневного знания о мире — и уничтожило бы все повседневное знание о мире, если бы это было подлинным требованием, потому что оно не может быть выполнено — на самом деле такого требования нет вообще.

Особенно убедительную и влиятельную версию этой линии критики можно найти в работе Дж. Л. Остина, который в своей статье «Другие умы» пытается показать, насколько традиционное философское исследование знания значительно отклоняется от нашей обычной практики. Остин замечает, что в наших обычных оценках притязаний на знание мы всегда предполагаем конкретное сомнение в отношении некоторого конкретного притязания на знание, и он настаивает на том, что конкретное сомнение в отношении конкретного притязания на знание может возникнуть только в том случае, если есть некоторая причина полагать, что конкретное притязание на знание возможность, которая подорвет утверждение о знании , на самом деле получает ; если это так, то, по-видимому, нет места сомнениям в утверждениях о знании, основанных на чисто абстрактных соображениях о возможностях, которые могут получить или не могут быть исключены, и, следовательно, нет места для вполне общего скептицизма в духе Декарта. предполагает.

Проводя различие между условиями утверждения и условиями истинности, Страуд утверждает, что даже если мы согласимся с точкой зрения Остина о наших обычных оценках знания, из этого все равно не следует, что Декарт отклоняется в своих рассуждениях от наших повседневных стандартов и процедур и изменений. или искажает значение слова «знать». Требование о том, что должна быть какая-то «особая причина» полагать, что может иметь место определенная возможность, следует рассматривать как требование к соответствующему или разумному утверждению знания, но не обязательно как требование к самому знанию ; и если возможность того, что человек мечтает, является возможностью, которую нужно знать, чтобы не получить, если мы хотим что-то узнать о мире, как правдоподобно может утверждать скептик, то человек просто не будет знать эту вещь о мире, если он не смог исключить эту возможность — даже если было бы совершенно неуместно или неразумно в определенных случаях повседневной жизни настаивать на исключении этой возможности, прежде чем сказать, что известно.

Ключевые слова: Дж. Л. Остин, условия утверждения, условия познания, повседневная жизнь, обыденные оценки познания, «другие умы», философский скептицизм, требования познания, специфические основания для сомнений

Oxford Scholarship Online требует подписки или покупки для доступа к полному тексту книг в рамках службы. Однако общедоступные пользователи могут свободно осуществлять поиск по сайту и просматривать рефераты и ключевые слова для каждой книги и главы.

Пожалуйста, подпишитесь или войдите, чтобы получить доступ к полнотекстовому содержимому.

Если вы считаете, что у вас должен быть доступ к этому названию, обратитесь к своему библиотекарю.

Для устранения неполадок см. Часто задаваемые вопросы , и если вы не можете найти ответ там, пожалуйста, связаться с нами .

Скептицизм (Стэнфордская философская энциклопедия/издание, весна 2009 г.)

Впервые опубликовано 8 декабря 2001 г.; существенная редакция, среда, 31 августа 2005 г.

Большая часть эпистемологии возникла либо в защиту, либо в противостояние различным формам скептицизма.Действительно, можно классифицировать различные теории познания по их реакции на скептицизм. Для Например, рационалистов можно рассматривать как скептически настроенных по отношению к возможность эмпирического знания, не относясь скептически к отношение к априорным знаниям и эмпирикам можно рассматривать как скептическое о возможности априорного знания, но не о возможности эмпирическое знание. Кроме того, многие традиционные задачи, для Например, проблема других умов или проблема нашего знания Существование Бога можно рассматривать как 90 369 ограниченных 90 370 форм скептицизма. которые утверждают, что мы не можем знать ни о каких предложениях в каком-либо определенный домен, который, как считается, находится в пределах нашего кругозора.Это эссе будет посвящено на общих формах скептицизма, которые ставят под сомнение нашу знания во многих, если не во всех областях, в которых мы обычно мыслим знание возможно. Поскольку данное эссе не посвящено в первую очередь обсуждение истории философского скептицизма, общего формы скептицизма, которые следует обсудить, — это те, которые философы до сих пор находят самое интересное.


Еще до рассмотрения различных общих форм скептицизма следует важно различать философский скептицизм и обычное недоверие, потому что это поможет объяснить, почему философский скептицизм так интригует.Рассмотрим обычный случай в что мы думаем, что кто-то не в состоянии иметь знание. Предположим, что Энн утверждает что она знает, что птица, на которую она смотрит, — малиновка, и что я думаю, что если бы Энн внимательно посмотрела, она бы увидела, что это окраска не совсем та, что у малиновки. Его грудь слишком оранжевая. Кроме того, я считаю, что он летает несколько иначе, чем малиновки. Эта птица, кажется, порхает больше, чем обычная малиновка.

Таким образом, есть два основания сомневаться в том, что Анна знает, что это малиновка:

  1. Цвет этой птицы не типичен для малиновок.
  2. Полет этой птицы нетипичен для малиновок.

Что делает это обычным случаем сомнения, так это то, что в принцип, два способа устранения основания для сомнения:

  1. Энн могла показать, что предполагаемые основания для сомнений ложны; или
  2. Энн смогла показать, что основания для сомнений, хотя и истинные, могут быть нейтрализован. [1]

Приняв альтернативу (1), Анна могла бы показать, что существует много малиновок. с окраской рассматриваемой птицы со ссылкой на Audubon Полевой справочник для птиц , в котором многие из изображенных малиновок имеют очень оранжевая грудь.Другими словами, Энн могла бы показать, что (а) является ложный.

Но для того, чтобы устранить основания для сомнения, вовсе не обязательно, чтобы Энн показывают, что предполагаемые основания ложны. Доступен вариант (2). Рассмотрим землю (b). Это можно предположить, что рассматриваемая птица летит не так, как вообще типично для малиновок. Но предположим, что при ближайшем рассмотрении мы видим что некоторые из его хвостовых перьев были повреждены таким образом, что могли объяснить необычную схему полета. Потому что птице трудно планируя и летая по прямой, он машет крыльями гораздо больше быстрее, чем это свойственно малиновкам.Таким образом, хотя мы можем допустить, что (b) верно, мы бы объяснили или нейтрализовали основания для сомневаться.

Дело тут в том, что в данном случае и во всех обычных случаях недоверия основания для сомнения могут быть, в принципе, удаленный. Как сказал бы Витгенштейн, сомнение возникает в контексте вещи несомненные. Если что-то сомнительно, нужно держать что-то еще быстро, потому что сомнение предполагает, что есть средства устранить сомневаться. [2] Мы сомневаемся, что птица малиновка, потому что, по крайней мере частично, мы думаем, что знаем, как обычно летают малиновки и что их типичная окраска.То есть мы думаем, что наша общая картина мир прав — или достаточно прав — так что он делает дают нам как основания для сомнений, так и средства для потенциально устраняя сомнения. Таким образом, обычное недоверие, скажем, о какая-то черта мира, возникает на фоне секвестрированного убеждения о мире. Мы не сомневаемся, что у нас есть какие-либо знания мира. Наоборот, мы предполагаем, что знаем некоторые вещи о мире. Цитируя Витгенштейна: «Сомнение без конца даже не вызывает сомнений» (Витгенштейн, 1969, § 625).

Напротив, философский скептицизм пытается сделать сомнительным 90 369 каждый 90 370 член класса предложений, которые, по нашему мнению, выпадают в пределах нашего кругозора. Один член класса не противостоит другому. Основания для отказа в согласии с утверждением, что мы можем иметь такое знание или отрицание того, что мы можем иметь такое знание, таковы, что нет возможности ни ответить на них, ни нейтрализовать их обращение к другому члену класса. Таким образом, философское сомнение или философский скептицизм, в отличие от обычного недоверия, не в принципе подходит к концу.По крайней мере, так скажет философский скептик. требовать!

Чтобы прояснить различие между обычным недоверием и философское сомнение, давайте рассмотрим два недавних фильма: «Трумэн Шоу» и «Матрица». В первом персонаж помещается без свои знания в искусственной среде, чтобы его «жизнь» могла быть транслируется по телевидению. Но он начинает задаваться вопросом, является ли мир вокруг него, на самом деле, то, что кажется. Некоторые события кажутся происходят слишком регулярно, и многие другие вещи просто не совсем такие, как они должно быть.В конце концов, Трумэн получает убедительные доказательства того, что все его мир — это сцена, а все мужчины и женщины — просто игроки. решающим моментом является то, что даже если бы у него не возникло никаких сомнений, есть, в принципе, способ их решения, если бы они возникли. Такие сомнения, хотя и довольно общие, являются примерами обычного недоверия.

Сравните это с обманом, практикуемым в «Матрице». Когда все идет как запрограммировано машинами, нет возможный способ для «людей» в матрице определить, что мир как переживается, является только «миром снов», а не реальным миром ( мир причин и следствий).Единственная «реальность», которую можно расследовать является компьютером один. (См. Irwin 2002, 2005 для сборники статей по Матрице.)

История Трумэна — это описание случая обычного недоверия потому что есть некоторые доказательства для определения того, что на самом деле дело; тогда как Матрица изображает ситуацию, подобную этой воображаемый философским скептиком, в котором невозможно получить доказательства для определения того, что все не так, как кажется (в по крайней мере, когда виртуальная реальность создана идеально).Перефразируй, философский скептик бросает вызов нашему обычному предположению, что существует доступны ли доказательства, которые могут помочь нам отличить настоящую мир и какой-то фальшивый мир, который во всех смыслах кажется идентичен реальному миру. Обыкновенное недоверие возникает внутри контекст других предложений подобного рода, которые считаются известными, и его можно устранить, открыв истинность некоторого дальнейшего предложения соответствующего типа. С другой стороны, философский скептицизм в отношении предложение определенного типа вытекает из соображений, которые таким образом, что они не могут быть удалены путем обращения к дополнительным предложения такого типа — по крайней мере, так утверждают скептики.

Эти фильмы иллюстрируют еще одну фундаментальную особенность философские аргументы в пользу скептицизма, а именно, что дебаты между скептиков и их противников происходит в рамках эвиденциалистского объяснение знания, которое утверждает, что знание, по крайней мере, истинно, достаточно обоснованное убеждение. Споры ведутся о том, являются ли основания таковы, что они могут сделать убеждение достаточно обоснованным, чтобы ответственный эпистемологический агент имеет право согласиться с предложение. [3] Основной вопрос, который стоит на кону, заключается в том, условие обоснования может быть выполнено.Следствием этого является то, что строго релайабилистские или экстерналистские ответы на философский скептицизм представляют собой смену темы. Убеждение может быть надежно воспроизведено, т. е. его каузальная родословная может быть такой, что все, что имеет причинная этиология достаточно вероятно, чтобы быть правдой, но причины имеющиеся, поскольку он может не соответствовать стандартам, согласованным как скептиков, так и их противников.

Рассмотрим некоторое предложение, p . Всего три возможных пропозициональные установки, которые можно иметь по отношению к p истине при рассмотрении, верно ли p .Можно либо согласиться с p , или согласиться с ~ p или воздержаться от согласия на оба р и до ~ р . Конечно, есть и другие взгляды может иметь к p . Это может быть просто неинтересно p или быть возбужденным или подавленным, что p . Но те отношения — это либо те, которые у нас есть, когда мы , а не , учитывая правда ли p или это установки, которые являются результатом нашего верить, отрицать или утаивать p .Например, я мог бы быть счастлив или сожалею, что p истинен, когда я прихожу к выводу, что это является.

Я только что говорил о «согласии» и хочу использовать его для описания про-отношение, каким бы оно ни было, к предложению, которое требуется для зная это предложение. Философы расходятся во мнениях относительно того, что отношение есть. Некоторые считают, что это что-то вроде уверенности в том, что p или гарантируя, что p (Malcolm 1963, 58-72). Другие считали, что это вообще не форма веры, потому что для например, можно знать, что p , не веря в это как в случаях в котором я мог бы на самом деле вспомнить, что королева Виктория умерла в 1901 году, но не верю, что я это помню, и, следовательно, можно сказать, что я не верю это (Рэдфорд, 1966).Для целей этого очерка нам не нужно пытаться определить именно характер про-отношения к р то нужно знать что p . Для нашего достаточно намерения установить, что согласие является про-отношением к p требуется знать, что p .

Давайте использовать предложения «типа EI», чтобы обратиться к эпистемически. интересные типов предложений. Такие типы предложений содержат токены, некоторые из которых обычно считаются известными, учитывая то, что мы обычно принимаем за знание.Таким образом, это будет , а не . эпистемически интересно, если бы мы не знали точно, сколько осадков будет 3 марта через десять лет. Такого рода вещи (штраф зернистое отдаленное будущее состояние) обычно не считается известным учитывая то, что мы обычно принимаем за знание. Но это было бы эпистемически интересно, если мы ничего не можем знать о будущем, или что-нибудь о содержимом чужого разума, или что-нибудь еще о прошлом или вообще о «внешнем мире».» Мы думаем мы знаем много предположений об этих типах вещей.

Теперь рассмотрим (мета)-предложение о масштабах нашего знания, а именно: Мы можем иметь знания типа ЭИ предложения. Учитывая, что у нас всего три стойки к какому-либо предложению при рассмотрении вопроса о том, согласиться ли с ним, мы банка:

  1. Согласен с тем, что мы можем знать предложения типа EI.
  2. Согласен с тем, что мы не можем знать пропозиции типа EI.
  3. Отказаться от согласия как на то, что мы можем, так и на то, что мы не можем иметь знание предложений типа EI.

Давайте назовем кого-то с отношением, изображенным в (i), «Эпистемист». [4] Такой человек соглашается с утверждением, что мы может иметь знания о предложениях типа EI.

Отношение, изображенное в (ii), имеет много названий. Я буду следуйте терминологии, предложенной Секстом Эмпириком. Он использовал термин «Академики» для обозначения лидеров Академии (основанной Платоном) в 3-1 веке до н.C. Согласно Сексту, они согласились к утверждению, что мы не можем иметь знания о том, что я назвал предложения типа ЭИ, хотя далеко не ясно, что это было точным описанием их взглядов. (Смотри запись на античный скептицизм). Возможно, ярким примером был Карнеад (214-129 гг. до н.э.). Другие философы будут называют эту точку зрения «картезианским скептицизмом» из-за скептического аргументы, исследованные Декартом и его критиками в середине 17 в. век. А третьи будут называть это «переключенным миром». скептицизм» или «возможный мировой скептицизм», потому что аргументы в его пользу обычно включают в себя представление себя в каком-то возможном мире, который сильно отличается от реального мира и в то же время абсолютно неотличимы (по крайней мере, нами) от реального мира.В основе этой формы скептицизма лежит согласие с утверждением что мы не можем знать пропозиции типа EI, потому что наши доказательства неадекватный.

Те, кто не согласен ни с тем, что знание EI-типа предложения возможно ни к предложению, что такое знание невозможно назвать «пирронианскими скептиками» в честь Пиррона, жившего между ок. 365 — ок. 275 г. до н.э. Основной источник пирронского Скептицизм — это сочинения Секста Эмпирика, жившего в конце второй век нашей эры.Пирронианцы отказывали в согласии каждому неочевидное предложение. То есть, они отказали в согласии на все предложения, о которых возможен подлинный спор, и они приняли этот класс пропозиций, чтобы включить (мета) пропозицию, которую мы может иметь знания о предложениях типа EI. Действительно, они иногда классифицировал эпистемистов и академических скептиков вместе как догматиков, потому что эпистемисты соглашались с тем, что мы может иметь знание, в то время как академические скептики соглашались с отрицанием того, что требовать. [5]

Еще одно различие между академическим и пирронианским скептицизмом заключается в следующем. тесно связано с обвинением последнего в том, что первый на самом деле является замаскированный тип догматизма. Академический скептик считает, что ее точка зрения может быть показано как правильное с помощью аргумента (или аргументов). Пирронианец указал бы, что академический скептик утверждает уверенность в способности разума уладить дела — по крайней мере в отношении степени нашего знания предложений в EI-класс.Один из способов понимания так называемой проблемы «Декартовский круг» иллюстрирует точку Пиррона: Декарт полагаясь на протяжении Медитаций на свою силу рассуждения устранить скептические сомнения, которые он вызывает, но сделать это означает, что он освободил способность рассуждать от сомнений, которые он поднял в «Первом размышлении» об эпистемологической достоверности нашего факультеты. Картезианский ответ может быть таким же простым, как перефразирование Лютера: Вот я стою как философ, уверенный в разуме, и как таковой я не могу сделать нет разное. [6] Независимо от адекватности такого рода ответ, дело тут в том, что пирронцы не думали, что у них был убедительный аргумент, вывод которого заключался в том, что удержание согласие с неочевидными суждениями было подходящим эпистемологическим отношение иметь.

Я думаю, будет справедливо сказать, что академический скептицизм обычно имеется в виду, когда большинство современных философов пишут о скептицизме. Таким образом, это та форма скептицизма, к которой мы сейчас обратимся. той форме, которая будет в центре внимания этого эссе, хотя я буду обсудим некоторые аспекты пирронизма позже.

Способ мотивировать академический скептицизм и четко выделить его от обычного недоверия состоит в том, чтобы проследить, каким образом Декарт расширил сферу сомнительного (и, следовательно, недостойного согласие) в «Первом Медитация». [7] Декарт начинает с заметив, что чувства обманывали его в некоторых случаях и в голос своего скептически настроенного собеседника, он предполагает, что никогда благоразумно доверять тому, что иногда вводит в заблуждение. Итак, у нас нет «достоверное» знание внешнего мира, основанное на показаниях наши чувства.Однако в голосе не скептически настроенного собеседника он отвечает, что даже если чувства ввели его в заблуждение, он может нейтрализовать это предполагаемое основание для сомнений, указав, что мы можем определить, когда наши чувства не заслуживают доверия. Таким образом, это случай обычное недоверие, потому что он апеллирует к некоторым знаниям о мире полученное через наши чувства, чтобы нейтрализовать это основание для сомнений. Для Например, глядя на прямую палку в воде, даже если она кажется согнутым, мы знаем, что не следует принимать показания наших чувств в лицо стоимость.Мы можем нейтрализовать предложение, потенциально лишающее знаний что мои чувства обманывали меня в некоторых случаях добавляя к это еще одно положение, с которым мы согласны, а именно, я могу различить между случаями, когда мои чувства заслуживают доверия, и теми, когда они не. Некоторые предложения типа ЭИ (предложения о внешний мир) можно использовать для отпора основаниям для обычных недоверие. Таким образом, нет никаких оснований для (философского) академического скептицизма. был обнаружен.

Далее Декарт рассматривает сновидения.Что, если он мечтал об этом самый момент? Будет ли он все еще иметь какие-то знания о внешнем мире? Да; потому что во сне и в жизни наяву есть какие-то общие общие Особенности. Так что, если бы он видел сон, он не знал бы, в частности, что происходит вокруг него в этот момент, но это не значит, что он в этот момент не имеет никаких знаний. Например, он все еще мог знать, что есть руки. Что еще более важно, еще более простые вещи о природе «вообще» не вызывают сомнения.Мы не не нашел причин сомневаться в существовании материальных объектов или в том, что они имеют пространственное положение, либо находятся в движении, либо покоятся, либо могут существовать на длительный или короткий период времени. Опять же, нет оснований для академического Скептицизм установился.

Но затем Декарт думает об основании для сомнения, о котором он говорит: он «конечно, не имеет ответа». Он говорит так:

… Как бы то ни было [предполагается], что у меня есть достиг состояния бытия, которого я достиг, — будь то [это приписывается] судьбе или случайности, или [делается] тем, что это непрерывной последовательности антецедентов или каким-либо другим методом — так как ошибаться и обманывать себя есть недостаток, то ясно, что больше будет вероятность того, что я настолько несовершенен, что обману себя когда-либо, как Автор моего бытия, которому [приписано] мое происхождение менее сильное.( Медитации , 147)

Другими словами, в этот момент в Медитациях , так как он не хватает аргумента для утверждения, что все, что является причинно ответственным ибо его «состояние бытия» способно сделать его бытие таким, что ошибаться было бы для него неестественно, соглашаясь с предложениями, своим «состоянием бытия» не является легитимным. Таким образом, Декарт считает что он нашел основание сомневаться во всех своих предполагаемых прежних знание внешнего мира, от которого невозможно оттолкнуться, обнаружив другое такое предложение, на которое он имеет право.Он нашел утверждение, которое, если оно истинно, (само по себе) опровергает обоснование он имеет для своего согласия суждения о внешнем мире и что таково, что (1) он не (по крайней мере, в этот момент в Медитации ) есть способ отвергнуть его и такой, что (2) у него есть никак не нейтрализовать его действие. Таким образом, основа философского скептицизм был обнаружен, потому что целый класс EI-типа суждения — суждения, к которым привела его «природа» согласие на — теперь подвергается сомнению, потому что он не может использовать его член класса отвергнуть или нейтрализовать основание для сомнений другой член класса.

Декарт, по-видимому, думает, что что-то заслуживает одобрения только если он невосприимчив к подлинному сомнению. Похоже, он думает, что что-то, d , является основанием для искреннего сомнения p для S если:

  1. d добавлено к S убеждения соглашаются с p уже недостаточно обосновано;
  2. S не имеет права отрицать д ; [8]
  3. S не имеет возможности нейтрализовать д . [9]

Последний шаг — сказать, что какое-то предложение не заслуживает одобрения. если есть реальные основания сомневаться в этом. Действительно, Декарт допускает что даже после того, как d находится, p может быть еще больше разумнее верить, чем отрицать ( Meditations , 148). Дело в том, что пропозиция не должна подниматься до необходимого уровня для знания, потому что есть подлинное основание для сомнения. Таким образом, ключевая черта аргументации в картезианском стиле в пользу академического скептицизма заключается в том, что он использует очень строгие требования к типу доказательств требуется для познания.Он должен сделать предложение невосприимчивым к подлинному сомневаться.

Чтобы прояснить это, сформулируем эпистемологический принцип, который мы можно назвать «принципом устранения всех сомнений», который, по-видимому, сообщает аргумент в декартовом стиле:

Принцип устранения всех сомнений [ EAD ]:
Для всех предложений х и d , если d удовлетворяет условию 1. в определении истинного сомнения, что x , то если согласие на x адекватно оправдано для S , то S достаточно оправдано при исключении d (либо отрицанием, либо нейтрализацией).

Говоря более современной терминологией, основание для сомнения, предложенное Декарта можно записать так:

.
U : Мое эпистемическое оборудование ненадежный.

Аргумент в декартовом стиле в пользу академического скептицизма теперь может можно поставить так:

  1. Если я знаю, что p , то нет реальных оснований для сомневаюсь что р .
  2. U является реальным основанием для сомнений в том, что р .
  3. Поэтому я не знаю, что p .

Аргумент в картезианском стиле с трудом поддается возражение, что, употребляя его, скептик противоречит сам себе в на том основании, что аргумент якобы показывает, что она не знает потому что ее эпистемологический аппарат ненадежен и в то же время она использует то самое оборудование, которое, если бы аргумент был здравым, было бы ненадежно. Причина в том, что она не утверждает, что ее оборудование не заслуживает доверия и не утверждает, что есть аргумент что показывает, что ее оборудование не заслуживает доверия.Она просто утверждает что U действительно вызывает сомнения. Таким образом, она ни придерживается противоречивых убеждений, и ее практика как-то не несовместимы с ее убеждениями.

Аргумент в картезианском стиле в пользу академического скептицизма должен быть в отличие от того, что многие современные философы считают канонический аргумент в пользу академического скептицизма, в котором используется Закрытие Принцип (КП). [10] Пусть « h » обозначает тип EI. предложение, например, Г.знаменитая «вот рука» Э. Мура и пусть « sk » означает «Я нахожусь в переключаемом мире, в котором рук нет, а кажется, будто руки и были». может сформулировать канонический аргумент в стиле CP для академического Скептицизм следующим образом:

СР1. Если я имею право полагать, что h , то я имею основания полагать, что ~ sk .

СР2. У меня нет оснований полагать, что ~ sk .

Поэтому я не имею права полагать, что х .

Этот аргумент апеллирует к форме принципа замыкания в предпосылке 1. Использование « Jsx » вместо « S » оправдано тем, что какое-то про-отношение, J , относительно x », этот принцип можно указать как:

Принцип закрытия [ CP ]:
Для всех предложений x и y , если x влечет за собой и , и Jsx , затем Jsy .

(В аргументе в стиле CP: x = h и y = ~ ск .)

Важнейшей особенностью CP является то, что она не зависит от использования строгое понятие оправдания. Предположим, что (положительно) оправдание приходит в степенях, где низшая степень — это что-то как простое правдоподобие, а высшей степенью является абсолютная достоверность. КП можно переделать следующим образом:

CP*: Для всех предложений, x и y , если x влечет за собой y и Jsx до степени u , затем Jsy до степени v (где u v ).

Таким образом, когда академический скептик использует СР (или СР*), ему не нужно используя очень строгое понятие оправдания. Это первичный разница между CP-стилем и декартовым аргументом для Академический скептицизм.

Другое отличие состоит в том, что аргумент в картезианском стиле касается знание, в то время как аргумент в стиле CP касается обоснования (чтобы любой степени). Тем не менее, эта разница несущественна потому что дебаты о достоинствах скептицизма происходят внутри Эвиденциалистская трактовка знания.Знание влечет за собой адекватно обоснованное согласие и, следовательно, «знание» могло быть заменено «адекватно обоснованным согласием» в картезианском стиле.

Вернемся к центральному различию между декартовым и Аргументы в стиле CP, а именно, первый использует EAD, а второй использует CP (или CP*). EAD требует, чтобы мы устранили любые подлинные основания для сомнения, и они включают в себя больше, чем просто противоположности (предложения которые таковы, что они оба не могут быть истинными, но они оба могут быть ложный).Кроме того, напомним, что согласно картезианскому адекватно оправдано устранение d в качестве основания для сомнений в x , либо S вполне оправдано отрицание d (соглашаясь с ~ d ) или S адекватно оправдан в согласии с некоторым нейтрализующим предложением, n , так что добавление ( n и d ) к убеждениям S не может сделать так, чтобы x больше не подходило оправдано. [11] Таким образом, поскольку всякое противоречие некоторым предложение является потенциальным подлинным основанием для сомнения в силу удовлетворяя условию 1. в определении подлинного сомнения, EAD влечет за собой CP, но CP не влечет за собой ЕАД. [12] Чтобы убедиться в этом, рассмотрите любое противоположное, скажем, c , предложению, скажем, h . предложение, c , было бы потенциальной реальной основой для сомневаюсь в h , так как если бы c были добавлены к S -х убеждения, h больше не будет адекватно оправдано, потому что S -х Тогда убеждения содержали бы пропозицию 90 369 c 90 370 , которая влекла бы за собой отрицание ч .Кроме того, единственный способ, которым S мог исключить c как основание для сомнения, отрицая это, так как ничто не могло нейтрализовать его. Таким образом, EAD приводит к тому, что если S обоснованно соглашается с h , тогда S является обоснованно отрицать все противоречащие положениям h . Но это всего лишь экземпляр CP, поскольку (по гипотезе) ч влечет за собой ~ c . То, что CP не влечет за собой EAD, должно быть ясно, поскольку есть основания для сомневающиеся h не противоречащие h .Например, предложение, U , рассмотренное выше, является основанием для сомневаюсь h , но h и U оба могли быть правдой.

Таким образом, существуют две основные формы академического скептицизма: Аргумент в картезианском стиле, использующий сильный принцип EAD и CP-стиль, в котором используется более слабый CP. Поскольку скептик в стиле CP использует более слабый эпистемологический принцип, будет лучше начать с сосредоточения внимания на это потому, что любая критика в его адрес, скорее всего, приведет к более сильному форма.

Там кажутся только тремя способами, которыми можно ответить на Скептический аргумент в стиле КП: отрицать хотя бы одну посылку, отрицать, что аргумент является действительным, или неохотно принять вывод — если ни одна из первых двух альтернатив не увенчалась успехом. (Я говорю «появляться», потому что Позже я упомяну четвертую альтернативу, доступную Пирронианский скептик.) Второй вариант — отрицание справедливость аргумента — не была воспринята всерьез антискептиком, потому что это привело бы к принятию чрезвычайно серьезного форма скептицизма.Если бы кто-то отрицал, что modus tollens является валидная форма вывода, то пришлось бы также отрицать валидность (i) дизъюнктивный силлогизм или (ii) modus ponens и противопоставление, так как легко преобразовать modus tollens аргументы в аргументы, использующие другие формы вывода. Следовательно, если Если бы эта альтернатива была выбрана, рассуждение, по-видимому, пришло бы к полный застой. Наверное, поэтому никто никогда всерьез рассматривал этот вариант.

Итак, если мы не хотим неохотно принять этот вывод, он выглядит как , как будто мы должны отвергнуть либо первую предпосылку, — конкретизация закрытия — или вторая посылка.

Рассмотрение CP1

Начнем рассмотрение CP1 и общего принципа замыкания что это экземпляр. Основная проблема заключается в следующем: закрывает ли считать обоснованной верой?

Замыкание определенно имеет место для некоторых свойств, например истинности.Если p истинно и оно строго подразумевает q , то q верно. Это так же явно не выполняется для других характеристики. Если р мое убеждение, а р строго подразумевает q , из этого не следует, что q является убеждением мой. Я могу не видеть смысла или быть «подключенным» неправильно (с рождения или в результате травмы) или я просто может быть эпистемически извращенным. Я мог бы, например, поверить во все аксиомы евклидовой плоской геометрии, но не верят (или, может быть, даже отказываюсь верить), что внешний угол треугольника равен равен сумме двух противолежащих внутренних углов.

Как насчет обоснованной веры? Легко видеть, что, как сказано выше, CP (или CP*) явно ложно. Каждая необходимая истина влечет за собой каждым предложением, и мы можем быть оправданы, веря ложному предложение. Но уж точно не хочется утверждать, что S есть оправдано верить 90 369 каждой 90 370 необходимой истине всякий раз, когда S обоснованно верит в ложное суждение. В Кроме того, некоторые последствия могут быть за пределами возможностей S . понять.Наконец, могут быть даже некоторые условные предложения, которые находятся за пределами способности S понять, которые влекут за собой некоторые предложения, которые S действительно понимают. И это может быть думал, что S не имеет права верить всему, что S не схватывает.

Но также оказывается, что CP можно легко отремонтировать. Мы можем оговорить (i) что область предложений в обобщении CP включает только условные предложения, которые находятся в пределах S s способность понять и (ii) что следствие «очевидно» для С .Скептик может согласиться с этими ограничениями, потому что скептические сценарии постулируются таким образом, чтобы сделать их очевидными что наши обычные убеждения в этих сценариях ложны, и быть условным заявлением о том, что S находится в фактических обстоятельствах как описано в предыстории.

Есть еще одно необходимое уточнение ограниченной версии КП. «Обоснованная вера» неоднозначна. Его можно было бы использовать для обозначения видов действительно придерживаемых убеждений, а именно тех, которых действительно придерживаются убеждения S , которые оправданы.Или это может относиться к предложения, которые S имеет право держать — независимо от действительно ли S их держит. Если CP должен быть приемлемым, «обоснованное убеждение» должно использоваться так, чтобы означать последнее по причине уже цитировалось, т. е. вера не передается через следствие.

Теперь мы можем задать вопрос: а ограниченная ли форма закрытия относительно того, во что мы имеем право верить — даже если мы, на самом деле, не верим в это?

По-видимому, существует совершенно общий аргумент в пользу ограниченного версия.Пусть p влечет за собой q , а пусть что S имеет право полагать, что p и только если S имеет (непереопределенные) основания, которые делают p достаточно вероятным быть правда: [13]

  1. Если S вправе полагать, что p , то S имеет (непереопределенные) основания, которые составляют p достаточно вероятно, чтобы быть правдой. [по предположению]
  2. Если S имеет (непереопределенные) основания, составляющие p достаточно вероятно, чтобы быть правдой, то S имеет (не переопределено) основания, делающие q достаточно вероятными, чтобы быть правдой.[потому что p влечет за собой q ]
  3. Если S вправе полагать, что p , то S имеет (непереопределенные) основания, делающие q достаточным скорее всего правда. [из 1,2]
  4. Если S имеет (непереопределенные) основания, составляющие q достаточно вероятно, чтобы быть правдой, то S имеет право верить что q . [по предположению]
  5. Следовательно, если S имеет право полагать, что p , S имеет право полагать, что q .[из 2,3]

Предположение, упомянутое выше, кажется правдоподобным, учитывая, что дебаты над достоинствами академического скептицизма использует эвиденциалистский подход оправдания. То есть спор между академическим скептиком и Эпистемист закончен, имеет ли S достаточные основания для Предложения типа EI, такие, что эти основания составляют p достаточно вероятно, чтобы быть правдой.

Посылка 2 содержит ключевое утверждение. Несмотря на то, что вероятности (будь то субъективные или объективные) передаются через следствие, оно было оспорено.Фред Дрецке и другие произвели случаи, в которых они считают, что CP терпит неудачу и терпит неудачу именно потому что посылка 2 в общем аргументе в пользу CP ложный. [14] Дрецке пишет:

… быть зеброй означает, что это не зебра мул … искусно замаскированный властями зоопарка, чтобы он выглядел как зебра. Знаете ли вы, что эти животные не искусно замаскированные мулы? Если вы испытываете искушение ответить «да» на этот вопрос, подумайте немного о какие у вас есть причины, какие доказательства вы можете привести в пользу этого требовать.Доказательства того, что вы имели для того, чтобы думать, что они зебры, были эффективно нейтрализуется, так как это не засчитывается в их , а не — это мулы, искусно замаскированные под зебр. (Дрецке 1970, 1015-1016)

Дрецке говорит о «знании», а не о верованиях, к которым имеет право, но это кажется неуместным, поскольку вопрос касается предполагаемое отсутствие достаточного источника доказательств или причин для утверждают, что животное не является искусно замаскированным мулом.Другими словами, Дрецке допускает, что S имеет (неотменяемые) основания, которые делают вполне вероятно, что это зебры, но он считает, что S не имеет (непреодолимых) оснований, делающих его достаточно вероятным что животные не являются искусно замаскированными мулами, потому что показания С. поскольку первое было «эффективно нейтрализовано».

В отношении этого предложенного контрпримера важно отметить, что это работает только в том случае, если принцип замыкания подразумевает, что очень тот же источник доказательств, который оправдывает S в вере что животные зебры должны обосновать S в полагая, что они не ловко замаскированные мулы.Поскольку «доказательства» первого были «эффективно нейтрализованы», это не доступным для последнего. Теперь в ответ можно было бы утверждать, что когда-то вопрос о том, являются ли животные замаскированными мулами, был поднятые доказательства «эффективно нейтрализованы» для и первое и второе, а S больше не оправдано в полагая, что животные — зебры. Таким образом, можно считать, что это Например, можно использовать для поддержки CP .

Тем не менее, допустим, что S доказательства претензии то, что животные являются зебрами, нельзя использовать, чтобы показать, что они не искусно замаскированные мулы.Можно было бы возразить, что это не заставит отказ от посылки 2 в общем аргументе в пользу СР.

Такой аргумент можно было бы начать с напоминания о том, что Посылка 2 утверждала просто то, что всякий раз, когда S имели (непереопределенные) основания, которые делают p достаточно вероятно, чтобы быть правдой, то S имеет (неотменяемые) основания для того, чтобы сделать q достаточно вероятным быть правдой. , а не требовали, чтобы это были одни и те же основания. в обоих случаях. Предполагаемый контрпример Дрецке, по-видимому, требует, чтобы CP подразумевает, что адекватный источник доказательств один и тот же для обоих предложения.Таким образом, пусть « xRy » означает, что x предоставляет адекватное свидетельство для y , контрпример зависит от предположения, что если замыкание выполняется между p и q , то «путь» свидетельства должен выглядеть так:

Шаблон 1
  рупий
     /
    /
 …  Re 
    \
     \
       …  Запрос 

 
Пути доказательств указывают, какие предложения служат достаточно хорошими причины, при прочих равных условиях , для веры в другие предложения.Дрецке полагает, что те самые свидетельства, и , которые я иметь для p должно быть достаточно для q всякий раз, когда p влечет за собой q .

Несомненно, это ограничение иногда правильно отображает доказательные отношения, когда некоторое предложение, p , влечет за собой какое-то другое предложение, q . Например, предположим, что у меня есть достаточные доказательства утверждения о том, что у Анны есть два брата, то казалось бы, что одних и тех же свидетельств было бы достаточно, чтобы поверить что у Анны есть по крайней мере один брат.А вот защитник СР и не только особенно академический скептик, мог бы указать на необходимость закрытия не требовать такого типа доказательства во всех случаях, когда предложение влечет за собой другое.

Две другие возможности для создания экземпляра закрытия, которые захвачен Посылкой 2, которую можно изобразить следующим образом:

Шаблон 2
 ReRp  Rq 
 

Образец 3

 Re  (где  e  включает  q  )  Rp 
 

В случаях схемы 2 имеются достаточные доказательства, и , для р ; и p , само по себе является адекватным доказательством q , поскольку p строго подразумевает q .Например, если у меня есть достаточные основания полагать, что 2 — простое число, я может использовать это предложение как адекватное основание полагать, что существует есть хотя бы одно четное простое число. В самом деле, рассмотрите любое убеждение, полученное как результат дедуктивного вывода. В таком случае мы правомерно делаем вывод вытекающее из соединения посылок, что влечет за собой это. Правдоподобие знаменитых случаев Геттье зависит от Случаи типа шаблона 2, в которых закрытие выполняется. Геттье говорит:

… для любого предложения p , если S есть обоснованно полагать, что p , а p влечет за собой q , и S выводит q из p и принимает q в результате этого вычета, то S оправдано полагая q .(Геттье 1963, 122) [15]

В делах по схеме 3 порядок доказательств обратный, потому что q служит частью улики для p . Например, Я имею право полагать, что вода присутствует, если я имею право полагая, что присутствует прозрачная, без запаха, водянистая на вкус и водянистая жидкость при стандартной температуре и давлении. Этот шаблон типично для абдуктивных умозаключений. Кроме того, есть случаи в что некоторые противоречия h должны быть устранены до h оправдывается.Например, в зебре в зоопарке. случае, если бы у меня были какие-то основания думать, что животные ловко замаскированных мулов, то можно было бы утверждать, что такое противоречие было бы необходимо устранить до Я имел бы полное право полагать что животные были зебры.

Ключевым моментом для обсуждения здесь является то, что допущение того, что нет доступного пути доказательства типа шаблона 1 для S в случай зебры в зоопарке не требует отказа от предпосылки 2 в общий аргумент в пользу CP.Причина просто в том, что CP не влечет за собой что в каждом случае, в котором p влечет за собой q . Действительно, можно предположить, что животные, похожие на зебр в загоне с пометкой «зебры», и т. д. paribus , достаточные доказательства, чтобы оправдать утверждение, что они зебры; и раз S вправе считать, что животные зебры, S может, используя принцип, изложенный Геттье, обоснованно сделать вывод, что они не являются искусно замаскированными мулами.То есть, S может использовать путь доказательства, подобный показанному в шаблоне 2. (См. Klein 1981, 1995 и 2000a.) Кроме того, если бы S имел некоторые основания думать, что животные были искусно замаскированы мулов, то S , возможно, придется исключить эту возможность, прежде чем она могла обоснованно полагать, что они зебры. Другими словами, S , возможно, придется использовать путь доказательства, подобный изображенному в схеме 3. Дело в том, что контрпримеры типа Дрецке появляются зависеть от ложного утверждения, что если посылка 2 в общем аргумент в пользу СР верен, то доказательная связь между вытекающее, а выводимое предложение всегда правильно изображается Узор 1.

В дополнение к предполагаемым контрпримерам замыкания, которые мы имеем только что рассмотренные, существуют некоторые общие теории познания, в которых закрытие не удается. Представление Роберта Нозика о знании является лучшим из подобных. пример. Примерно таков его счет (Nozick 1981, 172-187):

.
S знает, что p тогда и только тогда, когда :
  1. S верит p ;
  2. p верно;
  3. , если бы p были истинными, S поверил бы p ;
  4. если бы р не было правдой, S не поверил бы р .

Эту учетную запись часто называют учетной записью отслеживания знаний. потому что всякий раз, когда S знает, что p , убеждения S дорожка р . Вспомните управляемую ракету , отслеживающую ее цель. Если цель движется влево, ракета движется влево. Если цель движется вправо, ракета движется вправо. Судя по отслеживанию учет знаний, наши убеждения должны отслеживать истину как управляемый ракета отслеживает цель.

Есть одно важное уточнение обсуждаемых условий 3 и 4. Нозиком, а именно, что метод, которым S приобретает убеждение должно оставаться постоянным от реального мира к возможному Мир.Любящая бабушка может знать, что ее внук не вор на основе очень веских доказательств, но все равно поверил бы, что он не был вором, даже если бы он был, потому что она любит его. Итак, мы должны требуют, чтобы бабушка использовала один и тот же метод как в фактическом, так и в ближайших возможных миров, иначе условие 4 исключило бы некоторые четкие случаи знания. Здесь не место для полного изучение рассказа Нозика о знание. [16] Что имеет решающее значение для наше обсуждение состоит в том, что легко видеть, что закрытие не удастся для знания как раз в том случае, который академический скептик ставит вперед из-за условия 4.Предположим, S знает, что есть стул перед ней. Знала бы она, что не настроена скептически? сценарий, в котором просто кажется, что есть стул? Если четвертое условие было истинным, она бы этого не знала, потому что, если бы она в таком сценарии она будет обманута, думая, что это не так. Таким образом, либо условие 4 слишком сильное, либо СР не выполняется.

Есть некоторые причины полагать, что условие 4 слишком сильное. Рассмотрим относительно простой случай, когда S , кажется, имеет знание, но условие 4 не выполняется. S смотрит на термометр, показывающий температуру 72 градуса. термометр работает отлично и S приходит к выводу, что температура 72 градуса, читая термометр и приходя к верьте тому, что он говорит. Но если бы температура не была 72, предположим, что что-то повлияет на термометр таким образом, что он будет показывать «72», так что, применяя тот же метод (смотря на термометр и начинает верить тому, что читает) S все равно поверит, что это было 72.(Можно представить всевозможные обстоятельства, которые этот причинный результат. Комичный: представьте себе ящерицу, которая сейчас спать на термометре, который зашевелился бы, если бы температура подниматься, тем самым смещая небольшой камень, который ударяет по термометру, разбивая его. столбик ртути таким образом, что термометр все еще показывает 72.)

Или рассмотрим такой случай из литературы: Вы ставите стакан с ледяной лимонад на столе для пикника на заднем дворе. Вы заходите внутрь и получаете телефонный звонок от друга и разговор в течение получаса.Когда ты висишь ты помнишь, что оставил ледяной лимонад снаружи открытым к горячему солнцу и прийти к выводу, что он больше не ледяной. Это казалось бы, ты мог бы знать, что даже если бы в каком-то ближайшем мире друг из ваших, кто только что проходил мимо, заметил стекло и так случилось, что у него есть холодильник, полный льда, и он поставил стакан лимонад в холодильнике, чтобы он оставался для вас ледяным. Таким образом, если лимонад еще ледяной, можно подумать, что это не так. (Видеть Фогель 1987, 206.)

Мораль этих случаев, похоже, в том, что S может знать, что p даже если есть какие-то почти возможные миры, в которых p ложно, но S все еще считает, что p (используя тот же метод формирования убеждений). Действительно, могло правдоподобно утверждать, что для познания требуется, чтобы метод работы по формированию убеждений в этом мире — именно такой, какой он есть — даже если метод не сработал бы, если бы было какое-то незначительное вариации в реальном мире.

Дальнейшее уточнение закрытия

Чтобы еще больше прояснить CP, было бы полезно сопоставить его с более сильный принцип. Я уже указывал, что в некоторых случаях некоторые противоречия h должны быть устранены до h становится оправданным. Предположим, однако, что скептик требует, чтобы все противоречия h должны быть устранены до того, как h будет оправдано. Это намного сильнее , чем CP, потому что CP совместим с Образец 1 и Образец 2 тип доказательных отношений.Ни в том, ни в другом каждый вопреки h исключен до h . В шаблоне 2 напротив h удаляется после h ; в шаблоне 1, ч достигается, и его противоположность устраняется одновременно. Кейт Лерер мог апеллировать к более сильному принципу, когда он пишет:

… вообще споры о том, где бремя доказательство лжи непродуктивно. Разумнее предположить, что такие вопросы лучше оставить в судах, где у них есть подходящие заявление.В философии [выделено мной] другое принцип агноиологии [науки о невежестве] подходит, чтобы остроумие, что ни одна гипотеза не может быть отвергнута как необоснованная без аргумент против. Следовательно, если скептик выдвигает гипотеза, несовместимая с гипотезой здравого смысла, то существует нет бремени доказывания ни с одной из сторон… . (Лерер 1971, 53)

Отрывок открыт для более чем одной интерпретации, но он служат для иллюстрации моей точки зрения, а именно, что существует очень сильное принцип — назовите его «: сначала устраните все противоречия». Принцип ”[Принцип EACF] — который требует, чтобы все Пути доказательства демонстрируют Паттерн 3 и что отрицание всех противоположностей данному предложению предшествуют этому предложению.

Если бы EACF были приняты, то был бы очень простой путь к академическому статусу. Скептицизм. Если бы потребовалось, чтобы доказательства, e , для некоторых гипотеза h должна содержать отрицание всех противоположностей из h , ясно, что e должно было бы повлечь за собой ч . Чтобы увидеть это, обратите внимание, что (~ h и p ) как а также (~ h & ~ p ) противоположны h , и что это невозможно для обоих ~(~ h и p ) и ~(~ h & ~ p ), чтобы быть истинным, и h , чтобы быть ложный.Таким образом, если бы скептик принял принцип EACF, доказательство для ч должно повлечь за собой ч . (См. Клейн 1981, 100-104.) Это требование кажется слишком сильным для многих, если не большинство эмпирически случайных предложений. Следовательно, это может быть правдоподобно утверждал, что это неуместный способ мотивировать скептицизм, потому что, поскольку скептицизм остается интересным философская позиция, скептик не может навязывать такую ​​возмутительную отход от наших обычных эпистемологических практик.

Есть связанный момент, о котором стоит упомянуть. Обратите внимание, что даже EAD, хотя и требует, чтобы мы были в состоянии отвергнуть или нейтрализовать каждый потенциальное основание для сомнения (т. е. предложение, удовлетворяющее условию 1. в определении подлинного сомнения), не требует того, что делает EACF. EAD не требует, чтобы мы устраняли все основания для сомнений (включая противоположное) до мы имеем право полагать, что гипотеза. Действительно, EAD допускает возможность, что мы могли бы использовать h , само собой, или что-то, что h оправдывает за основу за отклонение или нейтрализацию некоторых оснований для сомнения.

Рассмотрение CP2

Теперь, имея в виду эти разъяснения CP (и EAD), мы можем обратиться к СР2. Он утверждает, что мы не вправе отрицать скептическую гипотеза — другими словами, что мы не имеем права веря, что нас не обманывают. Какие аргументы можно привести для СР2? Заманчиво предложить что-то вроде этого: сценарии разрабатываются таким образом, что предполагается, что мы не мог сказать, что нас обманывают.Например, мы просят учесть, что существует Злой Гений, «настолько могущественный», что это могло (1) заставить меня поверить, что были руки, когда их не было и (2) сделать так, чтобы я не мог обнаружить иллюзию. Но скептик должен быть здесь очень осторожен. Она не может требовать этого, чтобы для S знать (или иметь право соглашаться) что-то, сказать х , что если бы х были ложными, она бы все равно не согласилась до х . Мы только что видели (изучая рассказ Нозика о знаний), что это требование слишком сильное.Так что сам факт того, что могут быть скептические сценарии, в которые S все еще верит то, что она не в таком сценарии, не может предоставить скептику основание думать, что она не знает, что она (на самом деле) не в скептический сценарий. Но еще более важно , если бы это был требование знания (или обоснования), то мы видели, что замыкание не удалось бы и, следовательно, основанием для первой посылки в аргументации в стиле CP в пользу академического скептицизма было бы конфискован. [17]

Кроме того, мы также видели, что если CP верно, а это действительно казалось чтобы быть правдой, то между влекущим за собой и повлекло за собой предложения, которые могли бы оказаться полезными для эпистемистов в наше время. пункт в обсуждении. Если бы S можно было бы оправдать некоторое суждение, которое повлекло за собой отрицание скептической гипотезы, тогда S может быть оправдано в отрицании этой гипотезы используя схему доказательства 2. Действительно, как говорит Г.Э. Мур предложил (1962, 242), что мешает эпистемисту утверждать, что S обоснованно отрицает, что она находится в скептическом сценарии, потому что S обоснованно полагает, что у нее есть руки и СР верна? Правдоподобный ответ Муру выглядит примерно так: проблема спорный вопрос заключается в том, оправдано ли согласие S (или знает, что) у нее есть руки. Таким образом, эпистемист не может отвергнуть CP2, предполагая отрицание заключения скептического аргумента.Все хорошо и хорошо. Но один и тот же соус готовит гусака и скептика не может утверждать в качестве причины для CP2, что , поскольку S является не имеет права полагать, что у нее есть руки, она не может воспользоваться в том, что она имеет право полагать, что она не в скептическом сценарии.

Итак, какую причину может дать скептик CP2? я не знаю ни одного что было предложено, что согласуется с защитой CP и это не вопрос.Это не означает, что CP2 ложно. Отнюдь не. Возможно, это правда. Вопрос здесь в том, являемся ли мы оправдано его принятие или отклонение. Кажется, для того, чтобы принять его и СР, скептику пришлось бы утверждать, что S есть неправомерно полагать, что у нее есть руки, потому что улики 2 показан один из способов, которым S может быть оправдано отрицание скептический сценарий. Но это вызвало бы вопрос, потому что заключение аргумента в стиле CP состоит в том, что S не является чем-то другим. обоснованно полагая, что она Руки. [18]

Я упоминал ранее, что, хотя, казалось, было только три ответы, доступные при столкновении с аргументом в стиле CP для академического Скептицизм (принять вывод, отвергнуть одну или обе посылки, или отрицать справедливость аргумента), на самом деле существует четвертый альтернатива. Эта альтернатива состоит в том, чтобы просто указать, что, учитывая необходимая защита СР1 от контрпримера, предложенного Дрецке, нет хорошего аргумента в пользу CP2 (потому что это вызвало бы вопрос), и, следовательно, нет хорошего способа мотивировать академический скептицизм Аргумент в стиле CP.

Конечно, пирронианский скептик мог бы указать на возможность что также нет веских аргументов в пользу того, что мы do владеют знаниями о предложениях типа EI. Некоторые могут подумать что академический скептик побеждает в таком противостоянии. Но помните, что Что отличает академического скептика от пирронианского скептика, так это что только академический скептик соглашается с утверждением, что мы не можем знание. Пирронианский скептик воздерживается от суждений относительно того, мы можем иметь знания.А в тупике пирронианец, казалось бы, иметь соответствующее отношение.

На этом мы завершаем обсуждение скептицизма в стиле КП. я бы сейчас хотелось бы кратко рассмотреть вторую форму академического скептицизма, а именно картезианский стиль, в котором используется принцип устранения всех сомнений. Затем, прежде чем мы завершим обсуждение академического скептицизма, я хотел бы хотел бы рассмотреть один довольно популярный ответ на него — контекстуализм.

Этот раздел может быть кратким, потому что мы можем применить уроки, извлеченные в обсуждение аргументов в стиле CP для оценки Аргументы в картезианском стиле, использующие EAD.Во-первых, должно быть ясно что общий аргумент в пользу принципа замыкания, рассматриваемый ранее, нельзя использовать в качестве модели для общего аргумента в пользу EAD. Это аргумент в решающей степени зависел от того факта, что h повлекло за собой ~ ск . (Именно это послужило основанием для посылки 2 в общий аргумент в пользу СР.) Как мы видели, отрицание подлинного основания ибо сомнения не должны быть вызваны h . Итак, у скептика есть гораздо более сложная задача в мотивации EAD.

Тем не менее допустим, что можно привести некоторый аргумент в пользу того, что делает EAD правдоподобным.Те же диалектические проблемы, что и у нас. рассматриваемые при обсуждении потенциальных контрпримеров к CP, будут повторяться относительно ЕАД. Вспомните случай с зеброй в зоопарке. Но в это время вместо (противоположного) утверждения «животные (я вижу) ловко замаскированных мулов», считают потенциальным основанием для сомнений, т. е. «В поле моего восприятия есть искусно замаскированные мулы», которые согласно EAD должны быть отвергнуты или нейтрализованы. Теперь, если доказательства, которые у меня были, чтобы поверить в то, что животные — зебры, не были достаточно, чтобы отрицать первое, оно, конечно, не подходит для отрицание более позднего.Так что скептику EAD придется обратиться к аналоги корпусов типа Pattern 2 и Pattern 3, чтобы сохранить принцип из контрпримера типа Дрецке. Таким образом, скептик использование EAD было бы поставлено в ту же диалектическую ситуацию, что и Скептик в стиле CP, потому что она должна обеспечить основу для второго предпосылка в ее аргументе в пользу академического скептицизма, что (1) совместима с ее необходимой защитой EAD от возражений, подобных Дрецке, и (2) не ставит вопрос и не апеллирует к требованию, чтобы все основания для сомнения должны быть устранены до принятия предложения оправдано.

Подводя итог: скептик картезианского стиля, использующий EAD, находится в худшем положении. диалектической позиции, чем скептик, использующий СР. Какие бы проблемы связаны с переходом CP-скептицизма на EAD-скептицизм и, в Кроме того, по-видимому, нет правдоподобного общего аргумента в пользу EAD. в то время как был один для CP.

Изучение контекстуалистского диагноза академического скептицизма и его предлагаемое решение позволит нам изучить вопрос, который остается относительно CP и EAD. Можно было бы сказать, что таким скептикам не нужно использовать CP или EAD в целом, но в более ограниченных версиях, а именно просто их воплощения, как они появляются в их соответствующих аргументы.Скептик мог бы утверждать, что есть что-то совершенно Особенность скептической гипотезы в том, что даже при закрытии может вообще не иметь места между каким-либо вытекающим предложением и каждым предложение, которое оно влечет за собой, оно имеет место между такими предложениями, как «вот рука» и «это не просто кажется, что здесь рука». Еще более решительно скептик мог бы утверждать, что только Схема 3 type path path правильно отображает доказательные связи между этими предложениями. Следовательно, для того, чтобы быть оправданным в веря в первое, я должен сначала устранить последнее, где исключить предложение означает (здесь) не что иное, как быть обоснованно отрицать это.Требование, чтобы мы устранили все вопреки некоторому предложению, h , прежде чем мы имеем право считают, что h слишком строг для обычных контекстов, по причинам цитируется, но, возможно, занимаясь философией, мы должны оправдываться в убеждении, что скептическая гипотеза ложна до предложения здравого смысла оправданы. Это по сути то, что утверждают контекстуалисты. Они считают, что в некоторых контекстах — философские — получают более строгие стандарты доказательств чем получить в обычных контекстах.(Для защиты контекстуализма см. Коэн 1987, 1988; Льюис 1996; ДеРоуз 1992, 1995)

Есть два вопроса, которые мы должны рассмотреть: относится ли контекстуализм к знание (или обоснованное убеждение) правильной точки зрения? Если да, то будет это пролило свет на академический скептицизм?

Отвечая на первый вопрос, можно сказать, что контекстуализм в отношении атрибуции практически любого свойства правда. (Возможно, это не относится к высокотехническим, которые только происходят в одном типе контекста.) Например, предположим, что г-н Лакс говорит что Сэм счастлив. Мы обнаруживаем, что Лакс использует слово «счастливый» для обозначения того, что человек счастлив только в том случае, если у него было больше счастливых моментов, чем несчастливые моменты жизни. Мистер Строгий возражает. Для него а человек счастлив только в том случае, если он/она почти никогда не испытывает несчастья момент.

Кто прав насчет того, счастлив ли Сэм? Контекстуалисты сказали бы что они оба могут быть, потому что они не используют «счастливый» с те же критерии в виду. Но важно отметить, что, учитывая, что каждый человек признает, что другой применяет другие стандарты, г-нЛакс и мистер Стрингент могут согласиться с тем, что учитывая, что Лакс имеет в виду , Сэм счастлив, и это, , учитывая, что Stringent означает , Сэм не счастливый.

Теперь, конечно, мы не можем использовать любые стандарты , какие нам заблагорассудится. и при этом говорить на одном языке. Например, г-н Лакс не может законно понизить стандарты, чтобы доказать, что Сэм счастлив просто потому что он когда-то был счастлив очень короткий период и точно так же мистер Стрингент не может требовать, чтобы Сэм был счастлив, только если логически невозможно чтобы Сэм испытал несчастье момент.Существует ограниченный набор, хотя и достаточно широкий, подходящих нормы применения термина.

Предикаты «иметь знания», «иметь достаточные доказательства», «быть оправданным» и т. п., действительно кажутся похожими на большинство других предикаты в этом отношении: в широком, но непроизвольном диапазоне стандарты, колонки могут законно требовать, чтобы S имели больше или меньше соответствующих доказательств для p , прежде чем они согласятся что « S знает, что p » или « S имеет адекватный доказательства для p .Итак, ответ на первый вопрос о истина контекстуализма выглядит так: контекстуализм о знании атрибуты правильные. Это всего лишь один пример общей истины что стандарты применения термина варьируются в широком, но непроизвольный диапазон, определяемый различными особенностями контекст.

Обратимся ко второму и намного более философски интересный вопрос: соответствует ли истина этой версии контекстуализма пролить много света на академический скептицизм? Если это произошло, то правильный способ диагностики спора между академическим скептиком и эпистемист должен был бы отметить, что эпистемист использует слабый стандартный, а скептик — более строгий.Имея обычный торт совместим с поеданием скептического торта, потому что в обычном контексте у нас есть знание, но по мере того, как стандарты поднимаются до тех используемые скептиками, у нас нет знания.

В ответ можно возразить, что это неправильно. диагноз разногласий между академическим скептиком и Эпистемист. Академический скептик, кажется, утверждает, что мы не знаем того, что мы обычно утверждаем, что знаем. Мы не знаем EI-типа предложения.То есть Академический Скептик утверждает, что наша обычная утверждения о знании ложны. Если она просто утверждает, что на ее стандартов мы не знаем, претензии скептика — типа те из г-на Стрингента — могут быть предоставлены, а затем сразу же проигнорированы потому что ничто из того, во что мы раньше верили, что мы знали, не оказывается были известны. Объем наших знаний или обоснованных убеждений в обычный контекст остается нетронутым.

Таким образом, параллель со случаем мнимого счастья Сэма кажется сломаться.В этом случае г-н Стрингент согласился бы, что г-н Лакс правильный , учитывая, что Лакс имел в виду под «счастливым». Но Академик Скептик не допустит, что эпистемист прав, когда он утверждает что у него есть знания. Скептические доводы в пользу того, что эпистемист не знать, что h , даже с учетом того, что эпистемист подразумевает под «знаю», , потому что эпистемистское обоснование h недостаточно хорош. Действительно, академический скептик, использующий CP (или сильнее EAD) думает, что не может быть доказательством ~ sk как бы низко ни были установлены стандарты; таким образом, ч не могло быть известно.

Вопрос, кажется, сводится к следующему: в обычном контексте это правда — как утверждает академический скептик — что для того, чтобы знать, что есть руки, мы должны сначала устранить скептическую гипотеза?

Эпистемист мог бы возразить, что в этом нет необходимости. Предположим, мы глядя на зебр Дрецке и кто-то спрашивает, устранили ли мы вероятность того, что это искусно замаскированные пришельцы из какого-то планета в тысячах световых лет от нашей Солнечной системы? Или что они не супер-роботы, недавно изобретенные какими-то очень умными третьеклассниками в Миссис.Уроки английского языка Джонсона? Или что они не члены потерянных племя Израиля, замаскированное под зебр, которые прятались от Ассирийцы с 8 века до н.э.

Эпистемисты могли бы заявить, что это настолько надуманно, что даже если кто-то, продвигающий эти альтернативы, верит им, там кажется, нет причин, по которым нужно было бы клюнуть на приманку и исключить эти альтернативы до того, как у нас появятся основания полагать, что животные зебры. Эпистемист мог бы продолжить, утверждая, что скептическая гипотеза — что мы не в реальном мире а скорее в той, которая кажется ей тождественной, — такая же, или возможно даже более, надуманный.

Таким образом, эпистемист мог утверждать, что, как бы она ни старалась, академический Скептик не может возлагать бремя устранения надуманной гипотезы просто подняв его, даже если бы она в это поверила. С другой стороны, эпистемист мог бы согласиться с тем, что в случае Дрецке с зеброй в зоопарке, если действительно имелись некоторые свидетельства, хотя и незначительные, в пользу того, что животные раскрашенные мулы, тогда мистер Стрингент мог бы законно требовать, чтобы S исключил такую ​​возможность до будучи оправданным, полагая, что животные — зебры.Но отсутствует любое доказательство такого рода, требования скептика останутся без внимания. уши. Параллельно моде, если бы действительно были какие-то доказательства, однако мало, что есть злой гений, создающий видимость того, что это руки, то, возможно, академический скептик мог бы на законных основаниях потребовать, чтобы S исключил эту возможность до того, как обоснованно полагая, что есть руки.

Иными словами: эпистемист может утверждать, что диапазон релевантных альтернативы ограничены теми предложениями, для которых есть некоторые, даже минимальные доказательства.Эпистемист будет утверждать, что это контекстно-инвариантная характеристика атрибуции знаний, которую релевантное доказательство не включает отрицание противоположностей, для которых существует ни каких доказательств. Вопрос, по-видимому, в том, является ли наш обычный утверждения о знании верны, а не о том, были бы они верно в некотором контексте с более строгими требованиями, чем те, обычно применяется.

Как упоминалось в начале этого эссе, что отличает Пирронианский скептицизм от академического скептицизма заключается в том, что первый не отрицать, что мы можем иметь знания о том, что я назвал ЭИ-типом. предложения.Они также не согласились бы с утверждением эпистемистов о том, что мы можем иметь такое знание. Посмотрим, как они к этому пришли позиция.

Отрицать что-либо — значит просто соглашаться с его отрицанием. Поскольку Пиррониане принимали согласие, т. е. пропозицию, необходимую для знания, внушить некоторую уверенность в том, что дело было решено окончательно и полностью решены, они не соглашались с тем, что считали неочевидным предложения.

Отличая пирронизм от академических скептиков (в в частности, Карнеад и Клитомах), Секст пишет в Outlines пирронизма , [ PH ]:

… хотя и академики, и [пирронианцы] Скептики говорят, что они верят некоторым вещам, но и здесь разница между двумя философиями совершенно ясно.Ведь слово «верить» разные значения; это значит не сопротивляться, а просто следовать без любое сильное побуждение или склонность, поскольку мальчик, как говорят, полагает, что его репетитор; но иногда это означает согласиться на предмет сознательного выбора и с каким-то сочувствием из-за сильного желания, как когда невоздержанный человек верит тому, кто одобряет экстравагантный образ жизни. жизнь. Так как поэтому Карнеад и Клитомах заявляют, что сильная склонность сопровождает их веру … в то время как мы говорим что наша вера заключается в том, чтобы просто уступить без какого-либо согласия, и здесь должно быть различие между нами и ими.( PH I:230)

Итак, пирронианцы не согласились бы с неочевидными утверждениями. Из Конечно, решающий вопрос касается объема неочевидного. Пытаться разрешить это выходит за рамки данного эссе (но см. и Фреде, 1997). Для нашего обсуждения мы можем предположить, что достаточно условие неочевидности некоторого предложения выполняется всякий раз, когда могут быть законные разногласия по этому поводу. И, взяв пример с нашего обсуждение академического скептицизма, я думаю, мы также можем смело оговорить что могут быть законные разногласия по поводу некоторого предложения, если есть некоторые доказательства в пользу этого и некоторые доказательства против него.Итак вопрос в том, может ли предложение S иметь знание EI-типа предложения могут быть предметом законных разногласий.

Постановка вопроса таким образом, кажется, делает ответ очевидным. Там являются аргументами в пользу академического скептицизма, которые имеют некоторое правдоподобие, и некоторые правдоподобные возражения против тех аргументов, которые поддерживают Эпистемистический взгляд. Правдоподобные аргументы в пользу чего-либо составляют некоторые доказательство этому. Таким образом, мы можем с уверенностью предположить, что это не так. очевидно, что мы можем иметь знание предложений типа EI и что это не очевидно, что такие предложения обязательно выходят за рамки нашего осведомленность.Таким образом, главный вопрос становится таким: что побудило пирронианец отказывается соглашаться со всеми неочевидными предложениями?

Ответ заключается в том, что они снова и снова обнаруживали, что ни ни опыт, ни разум не могли разрешить споры о неочевидно. Но пирронцы не чурались того, что называли «внешность» или рассуждения. Наоборот, по-гречески «скептик». тесно связан с глаголом « sképtomai », что означает «чтобы узнать.» Таким образом, называть себя пирронианским скептиком не означает пренебрежение вопросами или рассуждениями.Действительно, режимы, которые будут обсуждаемые позже, не были предназначены для того, чтобы препятствовать рассуждениям. Скорее, они были разработаны, чтобы помочь пирронианцам продолжать исследовать ограждая ее от тревожного состояния догматизма.

Таким образом, пирронианский скептицизм был образом жизни без согласия. Так как таким образом, это было осмеяно. Пиррониец был уподоблен кому-то с Болезнь Альцгеймера — выживание только в том случае, если рядом есть кто-то, кто может спасти его от всевозможных опасностей: падения в ямы, нападения собака или сбита колесницей.Эта карикатура, кажется, упускает суть что пирронианец воздержался только от неочевидного предложения. [20] Согласие с тем, что было очевидно (т. кажется) или более слабое про-отношение к неочевидному. обыденность.

Как упоминалось выше, пирронцы практиковали то, что они называли «режимы», чтобы попытаться удостовериться, что они не были «возмущены» соглашаясь. Как фортепианные упражнения для пальцев, которые приведут к полуавтоматические ответы на напечатанные ноты на нотном листе, режимы были умственными упражнениями, которые приводили к полуавтоматическим ответы на заявления догматиков — тех, кто согласился с неочевидным.

Пирронийцы считали, что (но не согласились бы с утверждают, что) существовало два потенциальных источника знания: восприятие и рассуждения. Когда результаты восприятия были введены для урегулирования неочевидный вопрос — скажем, фактический цвет объекта (в отличие от того, как это представлялось кому-то), они указывали на некоторые или все перечисленное ниже (Sextus Empiricus, PH I:40-128):

  1. Представители различных видов животных, вероятно, воспринимают цвета совершенно по-разному, потому что их глаза построены по-другому.
  2. Представители одних и тех же видов имели бы разные восприятия цвета в зависимости от таких вещей, как состояние их глаза, характер среды восприятия (различный световой условия, например), и порядок, в котором объекты были воспринимается.

Напоминание об относительности восприятия могло склонить человека воздерживаться от согласия с суждениями восприятия, когда те суждения были о «реальных» свойствах объектов.Как Секст написал:

… Когда мы задаемся вопросом, является ли лежащий в основе объект таким, каким он кажется, мы допускаем тот факт, что он появляется, и наши сомнения относится не к самой внешности, а к рассказу о внешность. ( PH I:19-20)

Теперь, возможно, тщательный анализ того, что имеется в виду под «настоящими» свойствами. в сочетании с картезианским ответом на некоторые сомнения, поднятые ранее в Медитациях было бы достаточно, чтобы ответить на Пирронианский об относительности наших чувств.Например, если мы принял «настоящий» цвет объектов за то свойство (или состояние) объекта, чем бы он ни был, который производит восприятия определенного рода в людей в «нормальных» обстоятельствах, и если бы мы могли различать (как Декарт предположил) нормальное от ненормальных обстоятельств, то мы могли бы имеют основание сопротивляться пирроновским способам восприятия. Но как бы то ни было, можем ли мы иметь знания типа ЭИ предложения не является вопросом, потенциально разрешимым прямым обращение к нашим чувствам.Она будет решена только в том случае, если эпистемист или у академического скептика есть убедительный аргумент. Таким образом, вопрос здесь может ли рассуждение решить вопросы.

Пирронианцы думали, что существуют модусы, которые могут вызвать воздержание от результатов рассуждений. Именно к тем режимам что мы должны повернуться.

Возможно, самый влиятельный отрывок в корпусе пирроновского литература — это раздел из PH , озаглавленный «Пять модусов Агриппы.Хотя в названии главы упоминаются пять режимы, два из них повторяют найденные в других местах и ​​аналогичны те, которые только что обсуждались относительно восприятия. Они являются режимами несоответствие и относительность и важны, потому что они обеспечивают фон для понимания описания трех режимов относительно рассуждений. В частности, предполагается, что соответствующее объект расследования является предметом законного спора, и это рассуждение используется для разрешения спора. Тогда перед нами стоит вопрос о том, рассуждение может законным образом привести к согласию.Секст пишет:

Режим, основанный на регрессе до бесконечности , заключается в том, что посредством чего мы утверждаем, что вещь, приведенная в качестве доказательства предложенное нуждается в дальнейшем доказательстве, а это опять другое и т.д. до бесконечности , так что следствием является приостановка [из согласие], так как у нас нет отправной точки для нашего рассуждения… Мы имеют режим, основанный на гипотезе, когда догматики, будучи вынуждены отступать до бесконечности , брать за отправную точку что-то которые они не устанавливают, но претендуют считать само собой разумеющимся просто и без демонстрации.Режим кругового рассуждения — это форма, используемая когда само доказательство, которое должно установить предмет расследования требует подтверждения, полученного из этого вопроса; в данном случае будучи не в состоянии принять одно, чтобы установить другое, мы приостанавливаем судить о том и другом. ( PH I:166-169)

Вопрос в следующем: предположим, что догматик соглашается с что-то, скажем p , на основании причины, скажем q , и приводит r в качестве причины q и т. д., как следует Пирроновская реакция, чтобы избежать ловушки догматизма? предложение в этом отрывке, по-видимому, состоит в том, чтобы заставить догматика либо кажущийся бесконечным регресс, либо произвольное утверждение, либо умоляю вопрос.

Эта стратегия, по-видимому, основана на утверждении, что существуют (только) три возможных шаблона, которые может принять любой экземпляр рассуждения. я назовем первый паттерн «бесконечностью». Сегодня мы обычно говорим о второй счет как «фундаментализм».Наконец, я обращусь к третья возможность как «когерентизм».

Так называемую «проблему регресса» можно кратко сформулировать следующим образом: Есть только три возможных модели рассуждений. Либо процесс порождающих причин останавливается на предполагаемом основополагающем положении или это не так. Если это так, то рассуждающий использует фундаменталистский образец. Если это не так, то либо рассуждение круговая, или она бесконечна и неповторяема. Других нет значительное возможности. [21] Таким образом, если ни одна из этих форм рассуждения может правильно привести к согласию, то никакая форма не может.

Итак, мы должны кратко рассмотреть причины, по которым пирронианец мог для мысли, что фундаментализм, когерентизм и инфинитизм по своей сути не в состоянии обеспечить адекватную основу для согласие. [22]

Пирронианец не согласен (и не может последовательно) соглашаться с утверждают, что фундаментализм ложен. Скорее, пирронианец, использующий этот режим будет пытаться успокоить себя (и, возможно, показать эпистемист), что так называемое основополагающее положение нуждается в дальнейшей поддержки.Другими словами, пирронианцы считают, что фундаменталист не может рационально практиковать свой фундаментализм, потому что это неизбежно ведет к произволу — т.е. д., соглашаясь на предложение, которое может быть законно подвергнуто сомнению, но, тем не менее, согласились без рациональной поддержки.

Итак, как мог действовать Пирронианец? Для начала ответить на это вопрос, важно отметить, что фундаментализм проявляется во многих формы. Но все формы утверждают, что набор предложений может быть подразделяются на основные и неосновные предложения. Базовый предложения имеют некоторые автономные основания, которые не зависеть (вообще) от ордера любого другого предложение. [23] Неосновные предложения зависят (прямо или косвенно) от основные предложения для всех их ордера.

Предположим, что исследователь, скажем, Фред д’Фаундационалист, дал причины его убеждений. Фред предлагает q (где q может быть союзом) за его убеждение, что p , и он предлагает r (что тоже может быть союзом) в качестве причины его д .И т. д. Теперь, будучи фундаменталистом, Фред, наконец, предлагает некоторые основное предложение, скажем, b , в качестве причины немедленного предшествующее убеждение. Салли Д’Пиррониан спрашивает Фреда, почему он так считает. b верно. Салли добавляет «верно», чтобы дать понять Фреду, что она не спрашивает, что заставляет Фреда верить, что b . Она хочет знать, почему Фред считает, что b верно. Теперь Фред мог ответьте, дав основания думать, что b верно даже если b является основным, потому что основные предложения могут иметь некоторые неавтономный ордер, который зависит от ордера другого предложения.Но это всего лишь тактика проволочек, поскольку Фред не когерентист. Другими словами, он мог бы обратиться к соединение некоторых других основных предложений и неосновных предположения, которые они оправдывают как основание думать, что b правда. Но Салли Д’Пиррониан спросит, есть ли у него причины, по которым не обращается к другому члену в наборе основных предложений для думая, что каждый член набора верен. Если он говорит, что у него есть никакой, то он утратил свой фундаментализм, потому что он действительно тайный когерентист.Будучи верным своему фундаментализму, он должен думать что есть некоторая гарантия того, что каждое основное предложение не зависят от ордера, которым обладает какое-либо другое предложение.

Здесь важно отметить, что Салли может признать, что предложение имеет автономный ордер, но продолжает настаивать на проблеме потому что она может спросить Фреда, является ли владение автономным ордером вообще правда способствует. То есть она может спросить, является ли предложение с автономным ордером, ipso facto , вообще вероятно будет истинный.Если Фред скажет «да», регресс продолжится. Для него есть основания полагать, что b истинно: « b имеет автономный ордер и предложения с автономным ордером несколько вероятно, чтобы быть правдой». Если он скажет «нет», Салли может указать что он произволен, так как она спросила, почему он думает, что b верно и он не смог дать ответ.

Давайте посмотрим на пример. Часто считается, что от первого лица интроспективные отчеты являются базовыми, потому что они имеют некоторые «привилегированные» положение дел.Моя основная причина думать, что существует «внешний» объект определенного рода состоит в том, что у меня есть опыт определенного рода. Теперь Салли следует спросить: «Как вы думаете, почему у вас опыт такого рода?» Или, опять же, чтобы подчеркнуть, что она не спрашивает для объяснения этиологии веры Фреда, что у него есть опыт такого рода, она могла бы спросить: «Почему вы думаете, что предложение «Я испытываю определенный опыт» правда?»

Дилемма состоит в том, что либо у Фреда есть причина думать, что предложение верно или нет.Если да, то регресса нет остановился — , на практике . Если он этого не делает, то он произвольно — , на практике .

Еще раз важно напомнить, что пирронианцы , а не , утверждающих, что фундаментализм ложен. Они могли предоставить что некоторые предложения имеют автономную основу, которая ведет к истине и что все остальные предложения зависят от некоторых их ордер на эти основные положения. Что лежит в основе они считают, что есть глубокая иррациональность в том, чтобы быть практикующим застенчивый фундаменталист.Вопрос к Фреду можно поставить такой образом: исходя из предположения, что вы не можете апеллировать ни к какому другому предложению, у вас есть основания думать, что b истинны? Фред не только не будет такой причины думать, что b истинно, учитывая это предположение, он не может иметь его (если он останется верным своему фундаментализм). Произвол кажется неизбежным. Конечно, фундаменталисты обычно понимают это и, чтобы избежать произвол, рассказать какую-нибудь историю (например, про привилегированный доступ) что, если оно верно, послужило бы поводом для размышлений об основных положениях по крайней мере, в некоторой степени могут быть правдой.Но затем регресс причины продолжились.

В своей основе когерентизм утверждает, что нет предложений с автономный ордер. Но важно отметить, что когерентизм приходит в двух формах. То, что я называю «формой передачи ордера» отвечает на проблему регресса, предполагая, что предложения расположены по кругу, и этот ордер передается внутри круга — так же, как баскетболисты, стоящие в кругу, передают мяч от одного игрока к другому.(См. Sosa 1980 и BonJour 1978.) Я мог бы, например, объяснить, что прошлой ночью шел дождь, вызвав мой убеждение, что на траве есть вода, и я мог предположить, что там представляет собой воду (в отличие от какой-либо другой жидкости, скажем, глицерина, которая выглядит как вода) на траве, вызывая мою веру в то, что дождь шел последним ночь.

Давным-давно Аристотель указывал, что этот процесс рассуждения может не решать дела. Как он выразился: это «простой способ доказать ничего» ( Задняя аналитика , I, iii, 73a5). предложения в круге могут взаимно повышать вероятность, но дело в том, что мы могли бы с тем же успехом иметь круговые рассуждения для вывод, что прошлой ночью дождя не было, потому что жидкости нет вода, а жидкость не вода, потому что прошлой ночью не было дождя. Таким образом можно было оправдать что угодно — слишком просто! это в конечном счете произвольным, какой набор взаимно повышающих вероятность предложения, которым мы верим, потому что нет оснований предпочесть одно над другим.

Когерентист по передаче ордера мог бы ответить на это возражение следующим образом: утверждая, что есть какое-то имущество, P , в одном из двух конкурирующие круги, которых нет в других и наличие это свойство делает предложения в одном и только одном из кругов достойный одобрения.Например, в одном и только одном из кругов есть предложения, в которые мы действительно верим или, возможно, верим спонтанно. [24] Но тогда кажется очевидным, что Когерентист по передаче ордеров принял форму фундаментализма так как теперь он утверждает, что все и только предложения в кругах с P есть какой-то автономный ордер. И все, что мы говорили о дилемме, стоящей перед фундаменталистскими трансфертами немедленно. Обладание правдой P способствует или нет? Если это … Вы можете видеть, как это будет происходить.

Вот вам и версия когерентизма с передачей ордера. Второй форму когерентизма, которую мы можем назвать «формой ордера-эмерджентности». не представлять себе круг состоящим из предложений, передающих их оправдание от одного предложения к другому. Скорее гарантия для каждого предложение в круге получается, потому что оно является членом множества взаимно повышающие вероятность предложения. Когерентность сама по себе свойство, в силу которого каждый член множества предложений обладает ордер.Ордер возникает сразу, так сказать, из паутины. структура множества предложений. Когерентист может тогда рассуждать что тот факт, что предложения связаны, обеспечивает каждому из них некоторые prima facie достоверность.

Поначалу это может показаться более правдоподобным, поскольку позволяет избежать платы за цикличность. Но, кроме проблемы, которая слишком много конкурирующих кругов, когерентный, когерентист, когда-то снова принял фундаментализм. Когерентист теперь явно назначение некоторого первоначального положительного ордера на все отдельные суждения в виде связных суждений, не зависящих на основании любого другого предложения в наборе.Другими словами, он приписывает им то, что мы назвали автономной частью гарантией и, еще раз, дилеммой, стоящей перед фундаменталистами возвращается.

Третий режим предназначен для того, чтобы предоставить пирронианцу способ отвечая догматику, который соглашается с некоторым утверждением типа ЭИ, x , и неустанно даёт новые ответы на вопрос «Что почему у вас есть x ?» Так как всегда есть другой причина, которая еще не использовалась, которую нужно указать по любой предлагаемой причине согласие на x было бы неуместным.С пирронианец (или эпистемист) также не знает, существует ли имеется ли такой бесконечный набор причин или нет такой набор доступен, не соглашаясь с предложением, что знание предложений типа EI возможно кажется уместным.

По этим причинам инфинитизм (насколько я могу судить) никогда не серьезно рассматривается как модель рассуждения, подходящая для догматика потому что очевидно, что он не может предоставить модель рассуждения, которая может привести к согласию.Спорное предложение никогда не может быть полностью оправдано, потому что всякий раз, когда указана причина, инфинитист совершает думать, что для решения вопроса другой, пока еще «неиспользованный», должна быть указана причина. Поскольку этот процесс никогда не может быть завершен, инфинитизм не может дать догматику модель, которая уладится имеет значение. [25]

Похоже, у пирронианцев есть жизнеспособная стратегия сопротивления догматизм, потому что ни один процесс рассуждения не таков, чтобы согласие — то есть, считая, что рассматриваемый вопрос был решен — это соответствующее отношение к любому неочевидному утверждению.

  • Audi, R., 1988, Вера, обоснование и знание , Белмонт, Калифорния: Уодсворт.
  • BonJour, L., 1978, «Может ли эмпирическое знание иметь основание?» Американский философский ежеквартальный журнал , 15/1: 1–13.
  • ——, 1985, Структура эмпирического знания , Кембридж, Массачусетс: Издательство Гарвардского университета.
  • Бурньит, М., и Фреде, М., 1997, Первородные скептики: А. Противоречие , Индианаполис / Кембридж: Hackett Publishing Co.
  • Коэн, С., 1987 г., «Знания, контекст и социальные стандарты». Синтез , 73: 3-26.
  • ——, 1988, «Как быть фаллибилистом», Философские перспективы , 2: 91-123.
  • ДеРоуз К., 1992 г., «Контекстуализм и атрибуция знаний». Философия и феноменологические исследования , 52: 913-929.
  • ——, 1995, «Решение скептической проблемы», Philosophical Review , 104: 1-52.
  • ДеРоуз, К., и Уорфилд, Т.(ред.), 1999, Скептицизм: A Contemporary Reader , Нью-Йорк и Оксфорд: Оксфордский университет Нажимать.
  • Декарт, Р., Размышления о первой философии , в Э. Холдейн и Г. Росс (ред.), Философские труды Декарта , Том 1, Dover Publications, 1931.
  • Дрецке, Ф., 1970, «Эпистемические операторы», Journal of Философия , 67: 1007-1023.
  • Геттье, Э., 1963, «Являются ли знания истинным обоснованным убеждением?» Анализ , 23: 121-123.
  • Ирвин, В., 2002, Матрица и философия , La Salle: Open Суд.
  • ——, 2005, Еще Матрица и философия , La Salle: Open Суд.
  • Клейн, П., 2003 г., «Как пирронианский скептик может ответить на Академический скептицизм», в The Skeptics: Contemporary Essays , Стивен Люпер (редактор), Лондон: Ashgate Press, стр. 75–94
  • .
  • ——, 2002, «Скептицизм» в The Oxford Handbook of Эпистемология , П. Мозер (редактор), Оксфорд: Издательство Оксфордского университета, 336-361.
  • ——, 2000a, «Контекстуализм и реальная природа академического Скептицизм», Философские вопросы , 10: 108-116.
  • ——, 2000b, «Почему не инфинитизм?» Эпистемология: Материалы Двадцатого Всемирного философского конгресса , Р. Кобб-Стивенс (ред.), 2000, том 5, стр. 199-208.
  • ——, 1999, «Человеческое знание и бесконечный регресс причин». Философские перспективы , 13: 297-325.
  • ——, 1995, «Скептицизм и закрытие: почему аргумент злого гения Не получается», Philosophical Topics , 23/1 (весна): 213-236.
  • ——, 1981, Уверенность: опровержение скептицизма , Миннеаполис: Университет Миннесоты Press.
  • Лерер, К., 2000, Теория познания , Боулдер, Колорадо: Westview Press, второе издание.
  • ——, К., 1971, «Почему не скептицизм?» Философский Форум , 2/3, 283-298. (Ссылка на страницу относится к переизданию в The Теория познания , Л. Пойман (редактор), Белмонт, Калифорния: Уодсворт Издательство, 1993.)
  • ——, 1997, Доверие к себе: исследование разума, знаний и Автономия , Оксфорд: Clarendon Press, Oxford University Press.
  • Льюис, Д., 1996, «Неуловимое знание», Австралийский журнал Философия , 74: 549-67.
  • Лупер-Фой, С., (ред.), 1987, Возможность познания , Тотова, Нью-Джерси: Роуман и Литтлфилд.
  • Малкольм, Н., 1963, Знание и уверенность , Энглвуд Клиффс, Нью-Джерси: Прентис-Холл.
  • Мур, GE, 1962, «Уверенность» в Philosophical Papers , Нью-Йорк, штат Нью-Йорк: Collier Books.
  • Нозик, Р., 1981, Философские объяснения , Кембридж, Массачусетс: Издательство Гарвардского университета.
  • Рэдфорд, К., 1966, «Знание — на примере», Анализ , 27: 1-11.
  • Секст Эмпирик, Очерки пирронизма [PH], Р. Г. Бери, пер., Кембридж, Массачусетс: Издательство Гарвардского университета, 1967.
  • Секст Эмпирик, Против логиков , Р. Г. Бери, пер., Кембридж, Массачусетс: Издательство Гарвардского университета, 1967.
  • Соса, Э., 1980, «Плот и пирамида», Исследования Среднего Запада в Философия , 5:3-25.
  • Страуд, Б., 1984, Значение философского Скептицизм , Оксфорд: Clarendon Press.
  • Унгер, П., 1975, Невежество: повод для скептицизма , Оксфорд: Издательство Оксфордского университета.
  • Фогель, Дж., 1987, «Отслеживание, замыкание и индуктивное знание» в Люпер-Фой 1987.
  • Витгенштейн, Л., 1969, О достоверности , Нью-Йорк: Harper Торчбуки.

Декарт, Рене: эпистемология | обоснование, эпистемическое: когерентистские теории | обоснование, эпистемология: фундаменталистские теории | обоснование, эпистемологический: интерналист vs.экстерналистские концепции | скептицизм: древний

Благодарности

Я хочу поблагодарить Энн Эшбо и Лоуренса Бонжура за их помощь в эта запись. Я также должен отметить, что некоторые части статьи опираются на и, в некоторых случаях, значительно повторяют разделы Klein 2002. Я также опирался на части Klein 1995, 1999, 2000a и 2003.

Эксперимент» Итана Миллса

Аннотация

Я начну с вопроса о том, неизбежна ли проблема философского скептицизма, вопроса, на который Юм ответил утвердительно и который стал источником споров в современной эпистемологии.Если скептицизм — неизбежная проблема, то он должен возникать в любой достаточно сложной эпистемологической традиции, такой как традиция классической Индии. Буддийский философ Васубандху приводит аргументы невежества, основанные на снах, которые очень похожи на аргумент Декарта о сновидениях. Однако, хотя аргументы Васубандху вызывают скептические опасения (особенно если он феноменалист, а не идеалист), это приглашение не было принято в той мере, в какой это было принято западными философами.Однако в индийской философии есть и другая форма скептицизма, которая больше похожа на пирроновский скептицизм. Я называю это метафилософским скептицизмом, состоящим из сомнений в возможности самой философии. Чтение буддийского философа мадхьямаки Нюрджуны как метафилософского скептика решает загадку, как примирить его аргументы в пользу воззрения пустоты с его запретами придерживаться каких бы то ни было воззрений. Джаяр\u0101\u015bi, скептически настроенный член нерелигиозной школы Чарвака, опровергает любую положительную эпистемологическую теорию и воплощает контекстуализм, который оставляет место для наслаждения повседневной практикой.Таким образом, скептические опасения в классической Индии побуждают нас подвергнуть сомнению то, что мы думаем, что знаем о проблемах философского скептицизма. В заключение я рассмотрю то, что позволяет опасениям по поводу метафилософского скептицизма возникать в философской традиции, утверждая, что именно этот тип скептицизма, а не проблема скептицизма внешнего мира, может быть неизбежным.

Ключевые слова

Философский скептицизм, Классическая индийская философия, Васубандху, Нагарджуна, Джаярани, Межкультурная философия

9780631213543: Философский скептицизм — AbeBooks: 0631213546

С задней обложки :

Философский скептицизм содержит подборку важных работ как скептиков, так и противников скептической традиции западной философии.Эти сочинения вместе с историческим введением Ландесмана и Микса ясно иллюстрируют глубокое влияние скептических позиций на природу философских исследований.

Эта коллекция охватывает века скептических и антискептических аргументов, от Сократа до Рорти. Он включает отрывки из произведений Платона, Диогена Лаэртского, Цицерона, Секста Эмпирика, Декарта, Юма, Канта, Кьеркегора, Рассела, Куайна, Нагеля и многих других. Из этого сборника читатели получат достаточный фон для дальнейшего изучения скептицизма как из классических, так и из современных источников.

Об авторе :

Чарльз Ландесман — почетный профессор философии Хантер-колледжа и Высшей школы Городского университета Нью-Йорка.Его предыдущие публикации включают «Дискурс и его предпосылки» (1972), «Цвет и сознание» (1989), «Глаз и разум» (1993) и «Введение в эпистемологию» (Блэквелл, 1996).

Роблин Микс — преподаватель программы пояснительного письма Гарвардского университета. Сейчас он работает над книгой о самоидентификации.

«Об этом заголовке» может принадлежать другому изданию этого заглавия.

Чем занимаются философы? Скептицизм и практика философии | Отзывы | Философские обзоры Нотр-Дама

Книга Пенелопы Мэдди открывает публикацию OUP ежегодных лекций Романеля, предназначенных для широкой читательской аудитории. Мэдди берется за проблему скептицизма внешнего мира. Книга называется «Что делают философы?» а Мэдди стремится показать широкой аудитории, как следует заниматься философией .Она смешивает философию обыденного языка, исторические соображения и научно обоснованный здравый смысл. Остин и более поздний Витгенштейн — философские герои книги. Поразительно, насколько «терапевтическое» философствование Мэдди отличается от современного аналитического подхода. Современные аналитические философы оценивают аргументы за и против своих взглядов и основных альтернатив, беседуя с литературой последних сорока лет или около того. Эти практики отходят на второй план в терапевтическом подходе Мэдди к проблеме скептицизма.Она использует книгу Барри Страуда (1984), чтобы проиллюстрировать соблазн скептицизма. Затем она подкрадывается к своему решению, обсуждая наводящие на размышления замечания Остина и более позднего Витгенштейна. Прочитав книгу Мэдди, я понял, насколько глубоко я привержен современному аналитическому подходу. Книга состоит из трех длинных лекций и двух коротких приложений; Я буду описывать и оценивать содержание примерно по порядку.

В начале лекции Мэдди объясняет, что мы не должны путать метод сомнения Декарта со скептическим аргументом (стр.7-18). Затем она обращается к аргументу сновидения в пользу скептицизма (стр. 18-30). Она утверждает, что в данный момент можно знать, что ты не спишь, по таким основаниям, как: мои перцептивные переживания имеют высокую остроту и образуют связную последовательность, в то время как это не относится к переживаниям во сне. Это проходит довольно быстро. Давайте сосредоточимся на основной проблеме скептицизма, рассматриваемой в книге, и начнем с того, как эта проблема обычно формулируется.

«Мозг в бочке» (BIV) питается, по-видимому, нормальным восприятием, точно так же, как и у нас с вами, с помощью компьютерной симуляции, проводимой злым ученым.Православие обращается к следующему скептическому аргументу:

Для любого лица, S:

  1. Если S не в состоянии знать, что она не BIV, то она не может знать, что у нее есть руки.
  2. S не может знать, что она не BIV.
  3. S не может знать, что у нее есть руки. (выведено из 1 и 2)

Если вы даже не можете знать, что у вас есть руки, то у вас вообще не может быть никакого эмпирического знания.

Философская проблема заключается в том, что аргумент логически верен, все посылки кажутся истинными, но заключение кажется ложным.Где мы ошиблись? Мэдди явно не формулирует аргумент в пользу скептицизма до приложения B (стр. 230), и даже тогда она делает это косвенно. Ее стандартный способ характеристики проблемы заключается в том, что скептик ставит «вызов с нуля»:

.

Задача состоит в том, чтобы оправдать ее [простые убеждения], не используя ни один из ее тщательно отточенных методов для обоснования убеждений. (стр. 151)

[] Скептик хочет защитить это убеждение о стуле, которое не зависит ни от чего другого, [кто-то] утверждает, что знает.(стр. 34)

Я не считаю это полезным способом объяснения проблемы. Правильный ответ на такое требование — просто сказать: нет, спасибо. Но это не философски адекватный ответ на логически обоснованный аргумент, вывод которого отрицается, но предпосылки которого кажутся убедительными. Этот вопрос особенно актуален, поскольку книга предназначена для широкой аудитории, которая может быть не в состоянии читать из-за «вызова с нуля». Непосредственное изложение обсуждаемого аргумента вполне могло бы помочь таким читателям.

Я думаю, что ответом Мэдди на аргумент (1-(3) было бы отрицание (1). В Лекции I она говорит, что нельзя «исключить» возможность того, что человек является BIV (стр. 66, 69). Она утверждает, что это очевидно при размышлении для здравомыслящих людей (стр. 69, ср. 33 и 37-8).Она не объясняет, что она имеет в виду под «исключением», но нет и намека на то, что это используется как технический термин. (скажем, в манере Гейла Стайна 1976.) Итак, я приму естественное прочтение, при котором исключение возможности означает знание того, что она не имеет места.Мэдди прямо не говорит, что никто не может знать, что он не является BIV, но, согласно моей интерпретации, именно это она имеет в виду, говоря, что нельзя «исключить это». Однако человек знает, что у него есть руки. Здравомыслящие люди «по-прежнему считают, что имеют право на свои« разумные убеждения »», даже после признания того, что они не могут «исключить» свою принадлежность к BIV (стр. 70). Таким образом, согласно Мэдди, после размышления очевидно, что посылка (1) ложна. Единственный оставшийся вопрос заключается в том, почему людей изначально обманывают, заставляя принять эту предпосылку.Вот вопрос, поставленный в конце первой лекции (стр. 71–72).

Я был разочарован тем, что Мэдди не ответила на возможные возражения против своей точки зрения и не обсудила многообещающие альтернативы. Отрицание (1) — непопулярный вариант среди современных философов по уважительной причине. Идея Мэдди, кажется, заключается в том, что рефлексивный здравый смысл достигает равновесия с мыслью: «Возможно, я BIV, но у меня есть руки». Это кажется мне и большинству философов явно непоследовательным. Я не мог найти указание в книге, что здесь может быть проблема.Вопрос о том, верно ли (1), широко обсуждался в течение сорока лет под названием «закрытие». В сноске к приложению B цитируются две статьи о закрытии (с. 231, прим. 6), но не формулируется возражение против предложения Мэдди.

Подход Мэдди свидетельствует о глубоком разногласии по поводу того, что лучше всего в философии и что эта дисциплина может предложить широкой аудитории. Современные аналитические философы могут попытаться подать читателям хороший пример, рассматривая позиции, с которыми они не согласны, и борясь с аргументами, противоречащими их собственным взглядам.Это не приоритет для терапевтической философии.

Лекция I заканчивается вопросом: почему люди изначально обманываются, принимая посылку (1)? Вопрос задан на странице 72. Мэдди представляет свой ответ на страницах 194–197. Позвольте мне подытожить оставшиеся 120 страниц. Большая часть Лекции II обсуждает Аргумент от Иллюзии в пользу точки зрения, что мы воспринимаем только чувственные данные, а не кошек или компьютеры. Обсуждаются Локк, Беркли, Хьюм, Рейд и Остин. Аргумент «рушится при довольно прямом рассмотрении», заключает Мэдди (стр.141), так что это не может быть источником скептицизма. Самоанализ подвержен ошибкам, как и восприятие, так что в восприятии нет особых скептических проблем (стр. 141-155). В лекции III обсуждается «Доказательство внешнего мира» Мура, а затем соображения Витгенштейна о следовании правилам в «Философских исследованиях» , которые служат моделью для интерпретации его замечаний в последней трети «Об уверенности» . Некоторым читателям может понравиться историческое обсуждение, но я боюсь, что оно никому не поможет понять решение Мэдди скептической проблемы.

Объяснение Мэдди ложной привлекательности (1) очень кратко. Следующие цитаты являются репрезентативными.

[Ошибка состоит в том, чтобы] предположить, что . . . единственное действительно приемлемое доказательство должно поддерживать утверждение, для которого оно является доказательством, независимо от того, насколько причудливы обстоятельства; он должен работать вне зависимости от случайной природы наших механизмов восприятия, фактического устройства мира, который мы воспринимаем, или чего-либо еще. (стр. 195)

[Происходит путаница], когда мы обнаруживаем, что настаиваем на типе доказательств, которые учитывались бы при оценке правдоподобия нашего заявления, независимо от того, насколько необычны обстоятельства — и, конечно же, это именно то, что происходит.. . когда мы настаиваем на том, что никакие доказательства не принимаются до тех пор, пока не будут исключены экстраординарные сновидения и не будет дан ответ на вопрос «с нуля». (стр. 197)

Эпистемологи расходятся во мнениях относительно того, что такое свидетельство, что нужно, чтобы обладать свидетельством, что требуется от свидетельства, чтобы поддержать убеждение, и основано ли перцептивное знание на свидетельстве вообще. Очевидно, Мэдди считает, что перцептивное знание основано на фактах, но мне хотелось бы услышать больше о других проблемах.

Объяснение Мэдди силы скептицизма состоит из трех утверждений.Во-первых, она утверждает, что то, подтверждают ли наши данные (какими бы они ни были) наши эмпирические убеждения, зависит от того, являемся ли мы МБВ или находимся в благоприятной для знаний среде. Во-вторых, она говорит, что вполне естественно ошибочно отвергать ее первое утверждение. И в-третьих, она утверждает, что если наши данные подтверждают наши эмпирические убеждения в одинаковой степени, независимо от того, являемся ли мы МБВ или нет, то они ни в коей мере не подтверждают их. В итоге: если мы ошибочно отвергнем ее первое утверждение, что естественно, последует скептицизм. Первое утверждение Мэдди вызывает споры; он принимается некоторыми версиями релайабилизма, но отвергается многими другими подходами.Меня не убедило ее второе утверждение. Наконец, философы, отрицающие ее первое утверждение, обычно отрицают и третье. Они утверждают, что доказательства BIV подтверждают веру в то, что у него есть руки. Коэн (1984) утверждает, что это очевидно. Мне бы хотелось, чтобы больше места было посвящено защите диагноза Мэдди.

Книга заканчивается некоторыми предписаниями по занятиям философией (к которым мы вернемся ниже). Однако в двух приложениях больше говорится о концепции доказательств Мэдди и ее реакции на скептицизм.Начнем с приложения B.

Мэдди утверждает, что у нас есть веские доказательства того, что у нас есть руки, но нет никаких доказательств того, что мы не BIV (стр. 232-3). Мэдди считает, что для объяснения того, как возможна эта комбинация, достаточно объяснить, почему свидетельство того, что у человека есть руки, «не может передать» тому, что человек не является BIV. Учитывая очевидный вывод, почему не может быть одна причина: «У меня есть руки, значит, я не МВБ»? [1] Как отмечает Мэдди, у Криспина Райта (2002, 2004) есть теория перцептивных свидетельств, которая объясняет, почему нет.По мнению Райта, свидетельство человека состоит из его перцептивных явлений, которые представляют собой свидетельство утверждений о внешнем мире только потому, что человек «уже обладает информацией» о том, что он не является МБВ. Человек должен уже «исключить», что он является BIV, чтобы сформировать перцептивное убеждение; следовательно, человек не может использовать перцептивное убеждение, чтобы «исключить», что он является BIV. Но Мэдди отрицает, что человек уже должен был «исключить» свою принадлежность к BIV, чтобы сформировать перцептивное убеждение. Итак, она должна отвергнуть объяснение Райта о «сбое передачи».[2] Она не указывает на это. Она действительно утверждает, что объяснение Райта не нужно.

Какие бы улики ни были у Мура в отношении его рук. . . не сможет привести к своему заключению по очень простой причине: поскольку скептические гипотезы . . . специально разработаны для того, чтобы бросить вызов «с нуля», они по самой своей природе структурно непроницаемы для доказательств. (стр. 232)

Это просто повторяет то, что нужно объяснить. То, что у меня есть руки, означает, что я не МВБ.Если у меня есть неопровержимые доказательства того, что у меня есть руки, почему вытекающее из этого суждение «структурно непроницаемо для свидетельств»? Мэдди ничего не объясняет, и ее взгляды несовместимы с естественной версией Райта. Более того, напомню, что (насколько я могу судить) Мэдди предлагает подумать: «Возможно, я МВБ, но у меня есть руки». Даже если бы она могла объяснить, почему не следует делать вывод, очевидно вытекающий из факта, что у человека есть руки, она не объяснила бы автоматически очевидную непоследовательность в установках, которые она рекомендует.

В приложении А Мэдди обращается к регрессу оправдания.

The Plain Inquirer [идеальный философ Мэдди] считает своим долгом предоставить доказательства любого из своих убеждений. . . . Она никогда не достигает ничего похожего на базовые убеждения фундаменталистов: даже самое простое перцептивное или интроспективное убеждение может быть дополнительно защищено. (стр. 222-4)

Чтобы защитить конкретное перцептивное убеждение, Plain Inquirer предоставляет доказательства того, что условия, ведущие к ошибке восприятия, не выполняются, опираясь на другие перцептивные убеждения, интроспективные убеждения и убеждения, основанные на перцептивной науке об условиях, при которых чувства вводят в заблуждение (стр.223-4). Убеждения о науке о восприятии основаны на восприятии, но никакой нежелательной цикличности не возникает, пока мы пытаемся защищать только одно убеждение за раз (стр. 228).

Но какое это имеет отношение к знаниям обычных людей? Откуда вы знаете, что у вас две руки, и как вы знаете, что вам не больно прямо сейчас? Большинство людей были бы поставлены в тупик такими вопросами, но это не ставит под сомнение их перцептивное и интроспективное знание. В терминах Алстона: наличие обоснованного убеждения (необходимого условия для познания) — это одно, а деятельность по обоснованию убеждения — другое.(Алстон 1983: 84-5, 87-8). Обсуждение Мэдди «защиты» убеждений путем «предоставления» доказательств явно направлено на деятельность по защите своих убеждений. Но важным вопросом является то, что нужно знать, потому что книга призвана объяснить, что не так с аргументом, что никто ничего не знает о внешнем мире. Я не смог найти подтверждения этого стандартного различия в книге. Мне бы хотелось, чтобы Мэдди сформулировала и защитила ту связь, которую она видит между знанием чего-либо и способностью четко отстаивать свою веру.Я хотел бы услышать, зависит ли ее диагноз BIV скептицизма от такой связи.

Вернемся к концу лекции III, где Мэдди подводит итоги успеха различных методов в философии (стр. 201-220). «Хорошие» вопросы в философии возникают из конкретных наук, и для их решения не существует специального метода, кроме научно обоснованного здравого смысла. «Плохие» философские вопросы должны быть разрешены остинским исследованием обыденного языка. Что не плодотворно, так это философский «концептуальный анализ».Мэдди утверждает, что

Для многих эпистемологов наших дней. . . центральным вопросом стал: «При каких условиях правильно говорить, что кто-то знает?» — и в обсуждении преобладают комментарии к еще более сложным проблемным случаям, начиная с примера Геттиера. (стр. 205)

Жалоба Мэдди имеет отношение к эпистемологии, как она практиковалась тридцать лет назад, но со времен Zagzebski (1994) и Williamson (2000) стало модным пренебрегать проектом анализа знаний.Я считаю компендиум Шоупа (1983) высшей точкой геттиерологии. Книга Мэдди не пытается дать читателю представление о последних сорока годах работы в области эпистемологии. Современные философы-аналитики сочтут, что таким образом игнорируются некоторые инсайты. Подход Мэдди также упускает возможность показать, что философия — это коллективное усилие, в ходе которого различные взгляды разрабатываются и проверяются людьми со всего англоязычного мира и за его пределами, в том числе людьми из местного университета.Это инклюзивное видение может привлечь читателей к предприятию.

Мэдди рекомендует, чтобы эпистемология отказалась от бесплодного «концептуального анализа» и стала полностью эмпирическим исследованием того, «как нам удается получать достоверную информацию о мире» (стр. 214). Мне непонятно, что она думает об этом, на какие вопросы психологическая литература не отвечает. В книге участие Мэдди в науке ограничивается наблюдением, что, согласно науке о зрении, первые продукты зрительной системы, поражающие сознание, представляют мир как трехмерный.Работа Дженнифер Нагель представляет собой одну из моделей эмпирически обоснованной эпистемологии (2010, 2012). Мы берем стандартные вопросы эпистемологии и пытаемся объяснить наши интуиции как результат глубоких особенностей нашей психологии. Позвольте мне набросать, как это может происходить в случае скептицизма BIV.

Рассмотрим существо, которое может думать о том, совершает ли оно ошибку, скажем, при вычислении суммы или при восприятии. Такое существо обладает изощренной способностью избегать ложных убеждений. Если возникает вопрос, и существо не исключает своей ошибки, то оно приостанавливает суждение по расследуемому вопросу.Если существо исключает свою ошибку, то оно сохраняет соответствующее убеждение. Назовите эту способность «эксплицитным метапознанием» (см. Proust 2013, Nagel 2014). Было бы неплохо, если бы общее описание соответствующих психологических механизмов объяснило, почему мы принимаемся за скептическую аргументацию (Jackson 2015). Но Мэдди рекомендует верить в то, что у человека есть руки, при этом признавая, что нельзя исключать, что он является обманутым на этот счет МВБ. Я не понимаю, как должно работать явное метапознание, если мы иногда придерживаемся своих убеждений, даже если не исключаем их ошибочность.Что может быть критерием для приостановления судебного решения? Итак, я подозреваю, что эмпирическая работа над явным метапознанием будет негостеприимна к ответу Мэдди на скептицизм.

ССЫЛКИ

Олстон, Уильям. 1983. Что плохого в непосредственном знании? Синтез 55(1): 73-95.

Коэн, Стюарт. 1984. Оправдание и истина. Философские исследования 46: 279-295.

Джексон, Александр. 2015. Откуда ты знаешь, что ты не мозг в бочке. Философские исследования 172(10): 2799 -2822.

Нагель, Дженнифер. 2010. Эпистемическая тревога и адаптивный инвариантизм. Философские перспективы 24: 407-435.

—  — 2012. Интуиции и эксперименты: защита метода случая в эпистемологии. Философия и феноменологические исследования 85(3): 495-527.

—  — 2014. Значения метапознания. Философия и феноменологические исследования , 89(3): 710-718.

Пруст, Жоэль.2013. Философия метапознания: Ментальная деятельность и самосознание . Издательство Оксфордского университета.

Прайор, Джеймс. 2004. Что не так с аргументом Мура? Вопросы философии 14: 349-378.

Шоуп, Роберт. 1983. Анализ знаний: десятилетие исследований . Издательство Принстонского университета.

Стайн, Гейл. 1976. Скептицизм, соответствующие альтернативы и дедуктивное закрытие. Философские исследования  29(4): 249–261.

Страуд, Барри.1984. Значение философского скептицизма . Издательство Оксфордского университета.

Уильямсон, Тимоти. 2000. Знание и его пределы. Издательство Оксфордского университета.

Райт, Криспин. 2002. (Анти-)скептики простые и тонкие: Г.Е. Мур и Джон Макдауэлл. Философия и феноменологические исследования 65(2): 330-348.

—  —  2004. «Ордер даром (и фонд бесплатно)?» Дополнительные материалы Аристотелевского общества 78: 167-212.

Загзебски, Линда. 1994. Неизбежность проблем Геттье. The Philosophical Quarterly 44 (174): 6573.

БЛАГОДАРНОСТИ

Я хотел бы поблагодарить за комментарии к предыдущему варианту: Эндрю Кортенса, Брайана Кирланда, Питера Кляйна, Эрнеста Сосу и Джейсона Тернера.


[1] Некоторые эпистемологи думают, что так можно рассуждать, напр. Прайор (2004).

[2] Райт (2002: 340-4) утверждает, что его объяснение неудачи передачи совместимо с «дизъюнктивизмом», метафизическим взглядом на природу опыта.Мэдди путает это с отказом Райта от своего объяснения сбоя передачи (стр. 232, особенно № 9).

Скептицизм и терпимость в философии раннего Нового времени

Тодд Райан, доцент кафедры философии Тринити-колледжа

Описание курса

Период раннего Нового времени — это артикуляция и защита ценности гражданской терпимости.На протяжении 17-го и 18-го веков был разработан ряд разрозненных аргументационных стратегий для защиты того, что стало рассматриваться как один из характерных компонентов западной либеральной демократии. Некоторые основывали свое неприятие религиозной нетерпимости в основном на прагматических соображениях благосостояния государства. Другие предлагали более принципиальную защиту терпимости, часто на основании неприкосновенных прав личности. В этом курсе будет рассмотрена еще одна стратегия защиты религиозной терпимости, а именно обращение к моральному и религиозному скептицизму.Среди наших главных забот будет ответ на вопрос, есть ли концептуальная связь между философским скептицизмом и религиозной терпимостью?

Исторически существовала тесная связь между сторонниками той или иной формы философского скептицизма и защитой религиозной терпимости. И действительно, между ними есть очевидное сходство. В той мере, в какой религиозная нетерпимость основывается на твердом убеждении в том, что человек владеет истиной в богословских вопросах, скептическая атака на догматизм может оказаться желанным союзником.Как замечает Монтень: «Очень высоко ценить свои догадки, если из-за них заживо сожжен человек («О калеках»). Таким образом, психологически отказ от догматизма действительно может способствовать принятию религиозных различий. Тем не менее, на первый взгляд, скептицизм кажется особенно плохо подходящим для задачи создания надежной философской защиты скептицизма. Ибо если кто-то придерживается мнения академических скептиков, что единственное, что может быть известно, это то, что мы ничего не знаем, или с точки зрения пирронианских скептиков, что даже это непознаваемо, то трудно понять, как можно аргументировать положительное значение терпимости.Каким образом отрицание возможности подлинного морального знания может привести к постулированию терпимости как необходимой политической ценности? Более того, мало кто сегодня готов принять радикальный скептицизм Пиррона или Карнеада; такой полный отказ от самой возможности познания может показаться многим довольно отчаянной мерой в борьбе с нетерпимостью.

Далее, с исторической точки зрения, древнегреческие скептики называли себя социальными консерваторами: аргументация заключалась в том, что если мы не можем знать, действительно ли что-то хорошее или справедливое, то у нас нет причин выступать за политические перемены.В той мере, в какой целью древнего скептицизма является атараксия, или спокойствие ума, лучший и наиболее благоразумный путь — просто следовать преобладающим нравам своего собственного общества. В период раннего Нового времени эта тенденция радикального скептицизма к выливанию в социальный консерватизм проявляется в стремлении некоторых наиболее радикальных скептицистов (Монтень, Бейль) объединить скептицизм с фидеистической концепцией религиозной веры. Хотя оба они в некотором смысле являются сторонниками религиозной терпимости, неясно, в какой степени слепое принятие религиозных догм обеспечивает твердое основание для отказа от нетерпимости к инакомыслию.Ибо, как указал Эдвин Керли, если лучшее, что мы можем сделать перед лицом радикальной неспособности достичь истины, — это смиренно подчиниться учению церкви, а сама церковь сделала нетерпимость к еретикам фундаментальной догмой, тогда здравомыслящему скептику лучше всего пойти по пути нетерпимости.

Курс будет построен следующим образом. Мы начнем с краткого рассмотрения греческого скептицизма, сформулированного Секстом Эмпириком в «Очерках скептицизма». Это предоставит студентам исторический и философский фон, необходимый для оценки скептицизма современных мыслителей.Далее мы обратимся к «Опытам» Монтеня, особенно к «Апологии Раймонда Себонда». Как я указывал выше, двойная репутация Монтеня как фидеиста и одного из первых сторонников веротерпимости ставит вопрос об отношении между скептицизмом и веротерпимостью в особенно острой форме. Фоном для этого раздела курса послужит прекрасное обсуждение Ричардом Попкиным влияния скептической мысли (и особенно повторного открытия текста Секста) как на протестантов, так и на католиков во времена Реформации и Контрреформации.

Затем, после краткого рассмотрения Декарта и Спинозы, мы обратимся к двум наиболее выдающимся аргументам в защиту религиозной терпимости: «Письму о терпимости» Локка и «Философскому комментарию» Бейля. Особый интерес здесь представляют два релевантных контраста: во-первых, контраст между относительно скромным скептицизмом Локка, сформулированным в «Опыте», и гораздо более радикальными и разрушительными скептическими нападками на разум и религию, которые можно найти у Бейля. Что касается последнего, то мы рассмотрим не только известную атаку на рациональность христианской религии в статье «Пиррон», но и попытки Бейля отделить индивидуальную мораль от религиозной веры с помощью его пресловутых «парадоксов» (напр.грамм. правоверный атеист, несостоятельность общества истинных христиан, неуместность абстрактных религиозных убеждений в определении поведения и т. д.). Второй контраст между Бейлем и Локком касается их очень разных способов защиты самой терпимости. В то время как Локк эффективно рассматривает отделение церкви от государства как аксиому, из которой непосредственно следует религиозная терпимость, Бейль подробно доказывает неуместность вмешательства государства в частные убеждения людей. Однако наиболее показательным является то, что основания Бейля для установления терпимости как моральной и религиозной ценности далеки от скептицизма Историко-критического словаря.Напротив, Бейль апеллирует к правам индивидуальной совести как к священной и нерушимой точке соприкосновения между Богом и верующим. Это еще раз повышает жизнеспособность скептической защиты веротерпимости в особенно острой форме.

Тексты

Все основные тексты курса теперь легко доступны в современных переводах. Сюда входят как «Различные мысли Бейля по поводу кометы», переведенные Робертом К. Бартлеттом (SUNY, 2000), так и «Философский комментарий» под редакцией Джона Килкуллена (Liberty Fund, 2005).Однако отсутствие современных переводов некоторых произведений не позволило включить их в учебную программу. Центральными среди них являются Санчес, Quod Nihil Scitur; Пьер Жюрье, Des droits des deux souverains en matière de Religion; и Пьер Жюрье, Le Philosophe de Roterdam accusé, atteint et convaincu.

Среди вторичной литературы я нашел несколько особенно полезных текстов. Возможно, лучшим философским обсуждением древнего скептицизма является работа Барнса и Анны «Модусы скептицизма: древние тексты и современные интерпретации» (Кембридж, 1985).Несмотря на свою отвратительную производственную ценность, «Скептицизм раннего Нового времени и истоки терпимости» под редакцией Алана Левина (Lanham: Lexington Books, 1999) содержит полезные статьи о многих центральных фигурах периода раннего Нового времени. Также полезным, хотя и несколько более широким по охвату, является сборник эссе в книге «Оправдание терпимости» под редакцией Сьюзен Мендус (Кембридж, 1988). Соображения Разработка курса по скептицизму и толерантности поднимает ряд вопросов, два из которых были самыми важными для меня.Первый касается характера курса в целом. Большая часть курса посвящена изучению исторического союза между скептицизмом и терпимостью в период раннего Нового времени. Излишне говорить, что каждая из этих защит веротерпимости возникла в конкретном историческом контексте как реакция на преобладающие политические и социальные обстоятельства, в которых они были написаны. Часто их целью было как установление конкретных политических изменений, так и выражение абстрактного философского принципа.Очевидно, что правильное понимание текстов не может безопасно игнорировать эти исторические контексты. Кроме того, одно из главных утверждений курса состоит в том, что предполагаемые концептуальные связи между этими двумя движениями при рассмотрении оказываются гораздо более слабыми, чем это обычно предполагалось. Но в связи с этим возникает вопрос, в какой степени такой курс вообще является курсом философии (в отличие, скажем, от того, что раньше называлось историей идей). Эта озабоченность четко иллюстрируется чрезвычайно влиятельной «Историей скептицизма от Эразма до Бейля» Попкина, которая содержит первоклассный анализ историко-политического контекста, в котором скептицизм был заново открыт, но сравнительно мало философского анализа самих этих скептических идей.

Второй выпуск — педагогический. Учитывая распространенность нашей современной приверженности терпимости, существует серьезная угроза того, что учащиеся не смогут критически относиться к выбранным текстам. Это, конечно, знакомая проблема для тех, кто пытается объяснить интеллектуальные истоки революции, добившейся такого ошеломляющего успеха, что ее когда-то радикальные идеи стали общепринятой мудростью. В этих обстоятельствах крайне важно, чтобы инструктор нашел способ сделать как можно правдоподобнее интеллектуальные доводы против терпимости.Боюсь, эта задача осложняется специфически религиозным характером дебатов. Мой собственный опыт подсказывает, что сегодняшние студенты-философы относительно мало симпатизируют религиозному догматизму Августина или Юрье. Те, кто не настроен открыто враждебно к религии, в большинстве своем безразличны к ней. Как же тогда мы можем предложить убедительные аргументы в пользу обеих сторон вопроса?

Требуются тексты

  1. Sextus Empiricus, выбор из крупных сочинений на скептицизм, человек, и бог
  2. Montaigne, эссе
  3. René decsartes, дискурс на метод и медитации
  4. Pierre Bayle,
    1. Исторический и критический словарь
    2. Разные мысли на Comet
    3. Философские комментарии
    4. John Locke 5
    5. , эссе Относительно человеческого понимания
    6. Письмо, касающееся толерования
  5. Майкл Уолзер, на территории

Расписание

древнегрех Скептицизм (недели 1-3)

  1. Секст Эмпирик,
  2. Очерки пирронизма

Новое открытие скептицизма

Неделя 4

  1. Попкин, История скептицизма, Chmus to Bayle from Eras.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.