Содержание

ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ — Департамент философии

ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ— филос, те­чение XX в.. выдвигающее на передний план абсолютную уникальность человеческого бытия, не допускающую выражения на языке понятий. Истоки экзи­стенциализма как особого направления мысли содержатся в учении Кьеркегора. Именно он впервые сформулировал антитезу “экзистенции” и “систе­мы”, разумея под последней систему Гегеля. В противовес панлогизму, раст­воряющему бытие в мышлении, т, е. уверенному, что бытие до мельчайших подробностей проницаемо для мысли, без остатка укладывается в понятие, Кьеркегор утверждает, что экзистенция (есть то, что всегда ускользает от пони­мания посредством абстракций. Отсю­да вытекает тезис о неприменимости на­учного метода в самопознании человека. Экзистенция есть “внутреннее”, к-рое постоянно переходит во внешн,, пред­метное бытие. Поскольку предметное бытие выражает собой “неподлинное существование” человека, обретение ‘»экзистенции предполагает решающий выбор, посредством к-рого человек пе­реходит от созерцательно-чувсгвснного способа бытия, детерминированного внешн. факторами среды,

к “самому себе”, единственному и неповторимому. Этот путь Кьеркегор, в противополож­ность спекулятивной диалектике Гегеля, назвал “экзистенциальной диалектикой” Он выделил три осн. стадии восходящего движения к “подлинному существованию”, т. е. к экзистенции: эстетическую, этическую и религиозную. Принцип эстетической стадии—детер­минация внешним, т, е. ориентация на “наслаждение”. Здесь выбор осущест­вляется лишь в самой примитивной форме, ибо, выбирается лишь объект, а само влечение задано заранее не­посредственно-чувственной стихией че­ловеческой жизни. Принцип этической стадии — долг. Это уже самоопределе­ние субъекта, но пока еще чисто рассудочным способом, согласно предписа­ниям морального закона. Абстрактность
морального закона вполне преодоле­вается только на религиозной стадии существования, когда человек невероят­ным усилием воли отказывается от прежних привычек существования, всем существом своим принимает Страдание как принцип существования и тем са­мым приобщается к доле распятого Христа. Взгляды Кьеркегора долгое время существовали как изолированный феномен духовной жизни Скандинавских стран, Филос, течением Э. стал только после 1-й мировой войны, потряс­шей до основания весь социально-эко­номический уклад европ. об-ва, и преж­де всего его официальную либерально-христианскую идеологию. Существен­ный ингредиент этой идеологии состав­ляло просветительское убеждение в не­одолимости прогрессивного движения человечества по мере успехов науки и цивилизации. 1-я и особенно 2-я миро­вая война с организованным фашиста­ми геноцидом обнаружили явный дефицит гуманности в самом фундаменте научно-технической  цивилизации — в отношениях между людьми. Тогда и настало время Э., к-рый становится самым популярным течением мысли в Зап. Европе в 40-60-х
гг.
нашего сто­летия Манифестом этого направления , стали книги и статьи Ясперса, Марселя, Хайдеггера. написанные еще в 20—30-х гг.. но сделавшиеся обществ., явлением в первые десятилетия после победы над фашизмом. Новый толчок раз­витию дала деятельность
Сартра
и Камю, к-рые осмыслили опыт борьбы с фашизмом и политизировали Э., связав его с животрепещущими социально-политическими проблемами послевоен­ного времени. Для анализа Э. следует выделить инвариантное содержание построений представителей этого тече­ния. Прежде всего, Э.—это онтология, учение о бытии, а не о том, что “надо” или “следует” делать человеку. Бытийственный характер Э. подчеркивают все без исключения его адепты. Это значит, что экзистенциальное мышление раз­вертывается исключительно в сфере бытия, а все остальные традиционные филос. проблемы приобретают второсте­пенное значение, как частные следствия из решения осн. онтологической пробле­мы. Эта осн. проблема — определение экзистенции в общей структуре сущего, т. е. конкретизация онтологической при­роды человеческой реальности в соот­ношении с остальными началами ми­роздания. Осн. онтологическое опреде­ление  экзистенции — “бытие-между” — принадлежит еще Кьеркегору и разделяется всеми представи­телями Э. Этим с самого начала подчер­кивается промежуточный характер человеческой реальности, ее принципиаль­ная несамостоятельность, зависимость от чего-то иного, что уже не есть чело­век. (Вот почему ошибочно безогово­рочное отнесение Э. к “субъективному идеализму”) Природу этого “иного” экзистенциалисты понимают по-разно­му. Религиозные   экзистенциалисты (К А. Бердяев, Ясперс. Марсель,
Тиллих)
определяют это иное как “трансценденцию”, открывающуюся в акте веры. Божественное трактуется в духе “апофатической теологии”, не признающей никаких позитивных оп­ределений божества и отграничиваю­щей его от мира целой системой отрицаний. Определение трансценденции через отрицание особенно характе­рно для Хайдеггера, у к-рого трансценденция выступает как “ничто” — раз­верзшаяся бездна в плотном массиве вещественности. У христианских мысли­телей (Бердяева, Марселя) характе­ристики трансценденции носит отпечаток ценностей веры, надежды, любви; так, напр., по Марселю, Бос есть “абсо­лютное Ты” — — самый интимный и надежный друг. У близкого иудаизму Л. Шестова заметны отзвуки ветхоза­ветных настроений. Ясперс, обобщая достижения “осевого времени”, а к-ром возникли осн. мировые религии, стре­мится выделить некое ядро филос.
Веры».
не связывающей себя к.-л. определенным сгейо. При всех разли­чиях между собой религиозные экзи­стенциалисты не мыслят существования божественного вне акта веры, т. е. от­вергают догматическое постулирование существования Бога как предпосылки веры. Божественное реально существует лишь в акте веры, и одновременно с его появлением в горизонте человеческого бытия возможно достичь “подлинного существования”. Напротив, вне устрем­ления к трансценденции происходит деградация человеческой реальности, ее обезличивание и растворение в рутине повседневности. Но экзистенция — это бытийственная характеристика че­ловеческой реальности, поэтому даже на дне падения человек смутно чувст­вует свою причасгность высшему, как бы ни был он принижен в социальной жизни- Отсюда и характерное для Э. феноменологическое описание ситуаций духовного кризиса, в к-рых у обезли­ченного существа проявляется острей­шее ощущение неправильности, бес­смысленности, недостойности своего бытия. Совсем не случайно, что немало представителей Э., начиная с Кьеркего­ра, с одинаковой легкостью пользова­лись пером философа, анализирующего “экзистенциалы” человеческой реаль­ности, и пером художника, живопису­ющего реальные жизненные ситуации, в к-рых эти абстрактные экзистспциалы” предстают во плоти. Сближение лит. и философии в контексте Э. облег­чалось усвоением экзистенциалистами феноменологического метода
Гуссерля, »
любимым учеником к-рого нек-рое вре­мя был Хайдеггер. Хайдеггер переос­мыслил феноменологический метод и приложил его к исследованию экзистен­ции, к-рую интерпретировал как “интенциональное бытие”, “бытие-в-мире”. Вслед за ним аналогичную операцию проделал Сартр и до нек-рой степени Мерло-Понти. Феноменологический ме­тод позволил превратить Э. в система­тическую онтологию, описывающую реальность в своеобразном катего­риальном ряду. Отвлекаясь от индиви­дуального своеобразия  мыслителей, категориальную структуру позднего Э. можно представить в виде следующей онтологической триады: “мир-бытие-в-мире- бытие”.  Экзистенция  есть средний термин триады, промежуточное звено, соединяющее потустороннее бытие с “миром” как ареной повседневного обезличенного существования. Нап­равленность человеческой реальности ‘ на мир означает неподлинное существо­вание, “заброшенность”, а стремление к потустороннему, “окликание бы­тия” — подлинное существование. По­буждение к подлинному существованию содержится в таких феноменах, как “страх” (Ясперс, Хайдеггер), “экзистен­циальная тревога”, “тошнота” (Сартр), “скука” (Камю). “Страх” в экзистен­циальном смысле — это ни в коей мере не малодушие, не физический страх, а метафизический ужас — потрясающее человека прозрение. Здесь важно не психологическое содержание феномена (страха, а его онтологический смысл, к-рый заключается в том, что человеку, вдруг открылась зияющая бездна бытия, к-рой он раньше не ведал, спокойно прозябая в сутолоке повседневных дел. Теперь покоя нет, остался только риск решения, к-рое не гарантирует успеха. Это и есть “подлинное существование”, к-рое вынести куда труднее, чем бездум­ное существование в рамках заведен­ного порядка вещей. Т. обр., религиоз­ный Э. зовет человека от мира к Богу, к самоуглублению, позволяющему об­рести новое, “трансцендентное” измере­ние бытия.

Самоуглубление есть вместе с тем и расширение границ индиви­дуального Я, поскольку взрывается эгоистическая замкнутость и открываются необъятные горизонты коммуни­кации со своей эпохой и вечностью. Совершенно иной настрой в атеисти­ческом Э. Сартра и Камю. Здесь основ­ная онтологическая схема приобретает иное наполнение. Бог есть “противоречие в определении”, т. е. противоречи­вое сочетание несовместимых характе­ристик: сознания, к-рое всегда отталки­вается от бытия, и автономного, самодо­влеющего, самому себе равного бытия. Последнее никак не может обладать сознанием, ибо тогда оно неминуемо потеряло бы тождество с самим собой. Если это так, то абсолютное бытие никак не может быть личностью, т. е. Бога не существует. Для Сартра абсолют­ное бытие толкуется совершенно мате­риалистически, хотя материальность выглядит для него крайне непривлека­тельно — в виде гигантской, всезаполняющей свалки студенистой слизи. При такой характеристике абсолютного бытия  “подлинное существование” Сартр уже не мог трактовать как уст­ремленность к бытию. Он исходит из противостояния сознания и бытия, что очень напоминает картезианский дуа­лизм духа и материи, с той только разницей, что сознание отождествляет­ся им с отрицанием, отталкиванием от бытия, “просверливанием” в нем “дырок”. Неподлинное существование стремится к “позитивности”, к безграничному самоутверждению за чужой счет, что, по Сартру, явл. “желанием быть Богом”, т. е. ницшеанским проектом сверхчеловека.  Подлинное же

существование, в противоположность безумной жажде власти, есть призна­ние неотчуждаемой свободы другого} наряду с моей собственной свободой — так, чтобы всякий акт моего выбора стал выбором на всех и во имя всех. Подчеркивая значение выбора и роль инициативы субъекта, Сартр следует, Фихте, а требуя, чтобы индивидуальный акт имел общечеловеческое содержание,— Канту. Несколько иначе определяет подлинное существование Камю в книге “Бунтующий человек”. С его т. зр., это непрерывная аскеза отрицания, абсолютный нонконформизм, несогласие со всем позитивным, неприня­тие всего, что существует,— в целом и по отдельности. Логическим заверше­нием этой идеи стала концепция “Вели­кого Отказа” Маркузе. Так атеистиче­ский Э. стал филос. обоснованием поли­тики левого экстремизма, но в целом его социальный смысл неоднозначен. Религиозный Э. явно представляет собой феномен обновленческого движения, порожденного кризисом религии и рас­пространением бездуховности в совр. об-ве. Усложненный язык и аргумен­тация Э. рассчитаны исключительно на интеллигенцию и призваны поколебать ее сциентистские установки и технократические иллюзии. В этом отношении, можно сказать, достиг определен­ного успеха, и, хотя в наст. вр. он полностью сошел на нет, осн. его идеи вошли в совр. менталитет. Это прежде всего относится к выявлению недобросо­вестности конформистского сознания, безоглядной решимости выбора как условия формирования подлинной инди­видуальности, преодоления наивной ве­ры в научно-технический прогресс.

Лит.: Современный экзистенциализм. М., 1966;

Киссель М. А.

ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ • Большая российская энциклопедия

ЭКЗИСТЕНЦИАЛИ́ЗМ (от позд­не­ла­тин­ско­го existentia – су­ще­ст­во­ва­ние) (фи­ло­со­фия су­ще­ст­во­ва­ния), фи­лос. на­прав­ле­ние, воз­ник­шее на­ка­ну­не 1-й ми­ро­вой вой­ны в Рос­сии (Л. Шес­тов, Н. А. Бер­дя­ев), по­сле 1-й ми­ро­вой вой­ны в Гер­ма­нии (М. Хай­дег­гер, К. Яс­перс, М. Бу­бер) и в пе­ри­од 2-й ми­ро­вой вой­ны во Фран­ции (Ж. П. Сартр, Г. Мар­сель, вы­сту­пив­ший с идея­ми Э. ещё во вре­мя 1-й ми­ро­вой вой­ны, М. Мер­ло-Пон­ти, А. Ка­мю, С. де Бо­ву­ар). В 1940–50-х гг. Э. по­лу­чил рас­про­стра­не­ние в др. ев­роп. стра­нах, в 1960-х гг. так­же и в США. Пред­ста­ви­те­ли это­го на­прав­ле­ния в Ита­лии – Н. Аб­бань­я­но, Э. Па­чи, в Ис­пании влия­ние Э. ис­пы­тал Х. Ор­те­га-и-Гас­сет. К Э. близ­ки та­кие ре­лиг.-фи­лос. на­прав­ле­ния, как франц. пер­со­на­лизм (Э. Му­нье, М. Не­дон­сель, Ж. Лак­руа) и нем. диа­лек­ти­че­ская тео­ло­гия (К. Барт, П. Тил­лих, Р. Бульт­ман). Э. как фи­лос. на­прав­ле­ние но­сит не­од­но­род­ный ха­рак­тер. Раз­ли­ча­ют Э. ре­ли­ги­оз­ный (Яс­перс, Мар­сель, Бер­дя­ев, Шес­тов, Бу­бер) и атеи­сти­че­ский (Сартр, Ка­мю, Мер­ло-Пон­ти, Хай­дег­гер). Од­на­ко оп­ре­де­ле­ние «ате­ис­ти­че­ский» по от­но­ше­нию к Э. нес­коль­ко ус­лов­но, т. к. при­зна­ние то­го, что Бог умер, со­про­во­ж­да­ет­ся (в ча­ст­но­сти, у Хай­дег­ге­ра и Ка­мю) ут­вер­жде­ни­ем не­воз­мож­но­сти и аб­сурд­но­сти жиз­ни без Бо­га. Свои­ми пред­ше­ст­вен­ни­ка­ми эк­зи­стен­циа­ли­сты счи­та­ют Б. Пас­ка­ля, С. Кьер­ке­го­ра, М. де Уна­му­но, Ф. М. Дос­то­ев­ско­го и Ф. Ниц­ше. На Э. ока­за­ли влия­ние фи­ло­со­фия жиз­ни и фе­но­ме­но­ло­гия Э. Гус­сер­ля.

Э. пы­тал­ся воз­ро­дить он­то­ло­гию в про­ти­во­по­лож­ность ме­то­до­ло­гиз­му и гно­сео­ло­гиз­му, рас­про­стра­нён­ным в фи­ло­со­фии нач. 20 в. Как и фи­ло­со­фия жиз­ни, Э. хо­чет по­нять бы­тие как не­что не­по­сред­ст­вен­ное и пре­одо­леть ин­тел­лек­туа­лизм как тра­диц. ра­цио­на­ли­стич. фи­ло­со­фии, так и нау­ки. Бы­тие, со­глас­но Э., не есть ни эм­пи­рич. ре­аль­ность, дан­ная нам во внеш­нем вос­при­ятии, ни ра­циональ­ная кон­ст­рук­ция, пред­ла­гае­мая науч. мыш­ле­ни­ем, ни «умо­по­сти­гае­мая сущ­ность» идеа­ли­стич. фи­ло­со­фии. Бы­тие долж­но быть по­стиг­ну­то ин­туи­тив­но. Но, в от­ли­чие от фи­ло­со­фии жиз­ни, вы­де­лив­шей в ка­че­ст­ве ис­ход­ной ре­аль­но­сти пе­ре­жи­ва­ние, Э. стре­мит­ся пре­одо­леть пси­хо­ло­гизм и рас­крыть он­то­ло­гич. смысл пе­ре­жи­ва­ния, ко­то­рый вы­сту­па­ет как на­прав­лен­ность на не­что транс­цен­дент­ное са­мо­му пе­ре­жи­ва­нию (см. Ин­тен­цио­наль­ность). Гл. оп­ре­де­ле­ние бы­тия, как оно от­кры­то нам, т. е. на­ше­го соб­ст­вен­но­го бы­тия, име­нуе­мо­го эк­зи­стен­ци­ей, есть его не­замк­ну­тость, от­кры­тость транс­цен­ден­ции.

Он­то­ло­гич. пред­по­сыл­кой транс­цен­ди­ро­ва­ния яв­ля­ет­ся ко­неч­ность эк­зи­стен­ции, её смерт­ность. В си­лу сво­ей ко­неч­но­сти эк­зи­стен­ция яв­ля­ет­ся вре­мен­но́й, и её вре­мен­ность су­ще­ст­вен­но от­ли­ча­ет­ся от объ­ек­тив­но­го вре­ме­ни как чис­то­го ко­ли­че­ст­ва, без­раз­лич­но­го по от­но­ше­нию к за­пол­няю­ще­му его со­дер­жа­нию. Э. от­ли­ча­ет под­лин­ную, т. е. эк­зи­стен­ци­аль­ную, вре­мен­ность (она же ис­то­рич­ность) от фи­зич. вре­ме­ни, ко­то­рое про­из­вод­но от пер­вой. Эк­зи­стен­циа­ли­сты под­чёр­ки­ва­ют в фе­но­ме­не вре­ме­ни оп­ре­де­ляю­щее зна­че­ние бу­ду­ще­го и рас­смат­ри­ва­ют его в свя­зи с та­ки­ми «эк­зи­стен­циа­ла­ми», как «ре­ши­мость», «про­ект», «на­де­ж­да», от­ме­чая тем са­мым лич­но­ст­но-ис­то­ри­че­ский (а не без­лич­но-кос­ми­че­ский) ха­рак­тер вре­ме­ни и ут­вер­ждая его связь с че­ло­ве­че­ской дея­тель­но­стью, ис­ка­ни­ем, на­пря­же­ни­ем, ожи­да­ни­ем. Ис­то­рич­ность че­ло­ве­че­ско­го су­ще­ст­во­ва­ния вы­ра­жа­ет­ся, со­глас­но Э., в том, что оно все­гда на­хо­дит се­бя в оп­ре­де­лён­ной си­туа­ции, в ко­то­рую оно «за­бро­ше­но» и с ко­то­рой вы­ну­ж­де­но счи­тать­ся. При­над­леж­ность к оп­ре­де­лён­но­му на­ро­ду, со­сло­вию, на­ли­чие у ин­ди­ви­да тех или иных био­ло­гич., пси­хо­ло­гич. и др. ка­честв – всё это эм­пи­рич. вы­ра­же­ние из­на­чаль­но-си­туа­ци­он­но­го ха­рак­те­ра эк­зи­стен­ции, то­го, что она есть «бы­тие-в-ми­ре». Вре­мен­ность, ис­то­рич­ность и «си­туа­ци­он­ность» эк­зи­стен­ции – мо­ду­сы её ко­неч­но­сти.

Др. важ­ней­шим оп­ре­де­ле­ни­ем эк­зи­стен­ции яв­ля­ет­ся транс­цен­ди­ро­ва­ние, т. е. вы­ход за свои пре­де­лы. Транс­цен­дент­ное и сам акт транс­цен­ди­ро­ва­ния по­ни­ма­ют­ся разл. пред­ста­ви­те­ля­ми Э. не­оди­на­ко­во. С точ­ки зре­ния ре­лиг. Э. транс­цен­дент­ное – это Бог. Со­глас­но Ж. П. Сар­тру и А. Ка­мю, транс­цен­ден­ция есть ни­что, вы­сту­паю­щее как глу­бо­чай­шая тай­на эк­зи­стен­ции. Ес­ли у К. Яс­пер­са, Г. Мар­се­ля, позд­не­го М. Хай­дег­ге­ра, при­знаю­щих ре­аль­ность транс­цен­дент­но­го, пре­об­ла­да­ет мо­мент сим­во­ли­че­ский и да­же ми­фо­по­эти­че­ский (у Хай­дег­ге­ра), по­сколь­ку транс­цен­дент­ное не­воз­мож­но ра­цио­наль­но по­знать, а мож­но лишь «на­мек­нуть» на не­го, то уче­ние Сар­тра и Ка­мю, ста­вя­щих сво­ей за­да­чей рас­крыть ил­лю­зор­ность транс­цен­ден­ции, но­сит кри­ти­че­ский и да­же ни­ги­ли­стич. ха­рак­тер.

Во франц. и рус­ском Э., а так­же у Яс­пер­са в цен­тре вни­ма­ния сто­ит про­бле­ма че­ло­ве­че­ской сво­бо­ды. Э. от­вер­га­ет как ра­цио­на­ли­стич.-про­све­ти­тель­скую тра­ди­цию, сво­дя­щую сво­бо­ду к по­зна­нию не­об­хо­ди­мо­сти, так и гу­ма­ни­сти­чески-на­ту­ра­ли­сти­че­скую, для ко­то­рой сво­бо­да со­сто­ит в рас­кры­тии при­род­ных за­дат­ков че­ло­ве­ка, рас­кре­по­ще­нии его «сущ­но­ст­ных» сил. Сво­бо­да, со­глас­но Э., долж­на быть по­ня­та ис­хо­дя из эк­зистен­ции. По­сколь­ку же струк­ту­ра экзи­стен­ции вы­ра­жа­ет­ся в «на­прав­лен­но­сти-на», в транс­цен­ди­ро­ва­нии, то по­ни­ма­ние сво­бо­ды разл. пред­ста­ви­те­ля­ми Э. оп­ре­де­ля­ет­ся их трак­тов­кой транс­цен­ден­ции. Со­глас­но Мар­се­лю и Яс­пер­су, сво­бо­ду мож­но об­рес­ти лишь в Бо­ге. Со­глас­но Сар­тру, у ко­то­ро­го транс­цен­ден­ция – это ни­что, по­ня­тое ни­ги­ли­сти­че­ски, сво­бо­да есть от­ри­ца­тель­ность по от­но­ше­нию к бы­тию, ко­то­рое он трак­ту­ет как эм­пи­ри­че­ски су­щее. Че­ло­век сво­бо­ден в том смыс­ле, что он сам «про­ек­ти­ру­ет», соз­да­ёт се­бя, вы­би­ра­ет се­бя, не оп­ре­де­ля­ясь ни­чем, кро­ме соб­ст­вен­ной субъ­ек­тив­но­сти, сущ­ность ко­то­рой – в пол­ной не­за­ви­си­мо­сти от че­го бы то ни бы­ло. Че­ло­век оди­нок и ли­шён вся­ко­го он­то­ло­гич. ос­но­ва­ния. Уче­ние Сар­тра о сво­бо­де слу­жит вы­ра­же­ни­ем по­зи­ции край­не­го ин­ди­ви­дуа­лиз­ма. Сво­бо­да пред­ста­ёт в Э. как тя­жё­лое бре­мя, ко­то­рое дол­жен не­сти че­ло­век, по­сколь­ку он лич­ность. Он мо­жет от­ка­зать­ся от сво­ей сво­бо­ды, пе­ре­стать быть са­мим со­бой, стать «как все», но толь­ко це­ной от­ка­за от се­бя как лич­но­сти. Мир, в ко­то­рый при этом по­гру­жа­ет­ся че­ло­век, но­сит у Хай­дег­ге­ра на­зва­ние «man»: это без­лич­ный мир, в ко­то­ром всё ано­ним­но, в ко­то­ром нет субъ­ек­тов дей­ст­вия, в ко­то­ром все – «дру­гие» и че­ло­век да­же по от­но­ше­нию к са­мо­му се­бе яв­ля­ет­ся «дру­гим»; это мир, в ко­то­ром ни­кто ни­че­го не ре­ша­ет, а по­то­му и не не­сёт ни за что от­вет­ст­вен­но­сти. У Н. А. Бер­дяе­ва этот мир но­сит назв. «мир объ­ек­ти­ва­ции», при­зна­ки ко­то­ро­го – по­гло­ще­ние ин­ди­ви­ду­аль­но­го, лич­но­го об­щим, без­лич­ным, гос­под­ство не­об­хо­ди­мо­сти.

Об­ще­ние ин­ди­ви­дов, осу­ще­ст­в­ляе­мое в сфе­ре объ­ек­ти­ва­ции, не яв­ля­ет­ся по­длин­ным, оно лишь под­чёр­ки­ва­ет оди­но­че­ст­во ка­ж­до­го. Со­глас­но А. Ка­мю, пе­ред ли­цом ни­что, ко­то­рое де­ла­ет че­ло­ве­че­скую жизнь бес­смыс­лен­ной, про­рыв одно­го ин­ди­ви­да к дру­го­му, под­лин­ное об­ще­ние ме­ж­ду ни­ми не­воз­мож­но. И Ж. П. Сартр, и Ка­мю ви­дят фальшь и хан­же­ст­во во всех фор­мах об­ще­ния ин­диви­дов, ос­вя­щён­ных тра­диц. ре­ли­ги­ей и нрав­ст­вен­но­стью: в люб­ви, друж­бе и др. Ха­рак­тер­ное для Сар­тра стрем­ле­ние ра­зо­бла­чить ис­ка­жён­ные, пре­вра­щён­ные фор­мы соз­на­ния обо­ра­чи­ва­ет­ся тре­бо­ва­ни­ем при­нять ре­аль­ность соз­на­ния, ра­зоб­щён­но­го с дру­ги­ми и с са­мим со­бой. Един­ст­вен­ный спо­соб под­лин­но­го об­ще­ния, ко­то­рый при­зна­ёт Ка­мю, – это еди­не­ние ин­ди­ви­дов в бун­те про­тив «аб­сурд­но­го» ми­ра, про­тив ко­неч­но­сти, смерт­но­сти, не­со­вер­шен­ст­ва, бес­смыс­лен­но­сти че­ло­ве­че­ско­го бы­тия. Экс­таз мо­жет объ­е­ди­нить че­ло­ве­ка с дру­ги­ми, но это в сущ­но­сти экс­таз раз­ру­ше­ния, мя­те­жа, ро­ж­дён­но­го от­чая­ни­ем «аб­сурд­но­го» че­ло­ве­ка.

Иное ре­ше­ние про­бле­мы об­ще­ния да­ёт Г. Мар­сель. Со­глас­но ему, ра­зоб­щён­ность ин­ди­ви­дов по­ро­ж­да­ет­ся тем, что пред­мет­ное бы­тие при­ни­ма­ет­ся за един­ст­вен­но воз­мож­ное. Но под­лин­ное бы­тие – транс­цен­ден­ция – яв­ля­ет­ся не пред­мет­ным, а лич­но­ст­ным, по­то­му ис­тин­ное от­но­ше­ние к бы­тию – это диа­лог. Бы­тие, по Мар­се­лю, не «Оно», а «Ты». По­это­му про­об­ра­зом от­но­ше­ния че­ло­века к бы­тию яв­ля­ет­ся лич­ное от­но­ше­ние к дру­го­му че­ло­ве­ку, осу­ще­ст­в­ляе­мое пе­ред ли­цом Бо­га. Лю­бовь, со­глас­но Мар­се­лю, есть транс­цен­ди­ро­ва­ние, про­рыв к дру­го­му, будь то лич­ность че­ло­ве­че­ская или бо­же­ст­вен­ная. По­сколь­ку та­кой про­рыв с по­мо­щью рас­суд­ка по­нять нель­зя, Мар­сель от­но­сит его к сфе­ре «та­ин­ст­ва». Про­ры­вом объ­ек­ти­ви­рован­но­го ми­ра яв­ля­ет­ся, со­глас­но Э., не толь­ко под­лин­ное че­ло­ве­че­ское об­ще­ние, но и сфе­ра ху­дож., фи­лос., ре­лиг. твор­че­ст­ва. Од­на­ко ис­тин­ная ком­му­ни­ка­ция, как и твор­че­ст­во, не­сёт в се­бе тра­гич. над­лом: мир объ­ек­тив­но­сти не­пре­стан­но гро­зит раз­ру­шить эк­зи­стен­ци­аль­ную ком­му­ни­ка­цию. Соз­на­ние это­го при­во­дит К. Яс­пер­са к ут­вер­жде­нию, что всё в ми­ре в кон­це кон­цов тер­пит кру­ше­ние в си­лу са­мой ко­неч­но­сти эк­зи­стен­ции и по­то­му че­ло­век дол­жен нау­чить­ся жить и лю­бить с по­сто­ян­ным соз­на­ни­ем хруп­ко­сти все­го, что он лю­бит, не­за­щи­щён­но­сти са­мой люб­ви. Но глу­бо­ко скры­тая боль, при­чи­няе­мая этим соз­на­ни­ем, при­да­ёт его при­вя­зан­но­сти осо­бую чис­то­ту и оду­хо­тво­рён­ность. У Н. А. Бер­дяе­ва соз­на­ние хруп­ко­сти вся­ко­го под­лин­но­го бы­тия оформ­ля­ет­ся в эс­ха­то­ло­гич. уче­ние.

Со­ци­аль­но-по­ли­тич. по­зи­ции раз­ных пред­ста­ви­те­лей Э. не­оди­на­ко­вы. Так, Сартр и Ка­мю уча­ст­во­ва­ли в Дви­же­нии Со­про­тив­ле­ния; с кон. 1960-х гт. по­зи­ция Сар­тра от­ли­ча­лась край­ним ле­вым ра­ди­ка­лиз­мом и экс­тре­миз­мом. Кон­цеп­ции Сар­тра и Ка­мю ока­за­ли из­вест­ное влия­ние на со­ци­аль­но-по­ли­тич. про­грам­му дви­же­ния «но­вых ле­вых». По­ли­тич. ори­ен­та­ция Яс­пер­са и Мар­се­ля но­си­ла ли­бе­раль­ный ха­рак­тер, а со­ци­аль­но-по­ли­тич. воз­зре­ни­ям М. Хай­дег­ге­ра бы­ла при­су­ща кон­сер­ва­тив­ная тен­ден­ция.

это гуманизм»: Жан-Поль Сартр о свободе и ответственности — Моноклер

Рубрики : Последние статьи, Философия


Любите «Моноклер»? Поддержите то, что мы делаем, оформив ежемесячный платеж на Patreon или сделав разовый донат:


«Экзистенциализм — это гуманизм» — заявил некогда Жан-Поль Сартр. Перечитываем эссе великого философа и разбираемся, что он имел в виду.

Настоящая свобода начинается по ту сторону отчаяния.
Жан-Поль Сартр

Абсурд, свобода, отчаяние, отчуждение, одиночество — все эти понятия прочно вошли в систему философского знания и культурную парадигму XX века вместе с экзистенциализмом, самым противоречивым и самым популярным учением последнего столетия.

Общеизвестно, что основные положения экзистенциализма восходят к идеям Кьеркегора, Шеллинга и Ницше (кто-то даже Достоевского записывает в предшественники — ведь именно он заговорил о мире без Бога, который по сей день пытаются постичь экзистенциалисты), однако широкое распространение экзистенциализм получил после выхода в 1938 году романа «Тошнота» французского философа и писателя Жана-Поля Сартра.

У человека в душе дыра размером с Бога, и каждый заполняет её как может.

История о том, как человек вдруг ясно увидел абсурд и хаос бытия и прошёл огромный духовный путь от страха, отчаяния и чувства безысходности до осознания своей свободы и ответственности за каждый свой выбор публике не очень понравилась и была записана в ряды мрачных сказок, пессимистичных прогнозов и очередных страшилок (что, в общем-то неудивительно, потому что свобода, которую предлагал Сартр, требовала от людей признания страданий, ответственности и необходимости выбора, а такая плата никогда не пользовалась популярностью у большинства). В общем-то, именно из-за чрезмерно резкой критики романа и обвинений экзистенциалистов в проповеди абсолютной беспросветности Сартру пришлось выступить в 1946 году с лекцией о том, что представляет собой это учение, призывающее индивида выдержать отчаяние, выстоять перед страхом неизвестности и, несмотря на отсутствие смысла, создать его и состояться как человек. Лекция впоследствии была перекована в статью «Экзистенциализм — это гуманизм», которую сегодня и предлагает вам почитать Моноклер.

Почему Сартр? Потому что мало что изменилось за последние 50-60 лет: в эпоху войн, национально-этических распрей, терроризма, локальных конфликтов, экологических катастроф, тотальной девальвации моральных ценностей и предельного напряжения духовных сил человека описанная Сартром философия отчаяния, смятения и стойкости отнюдь не устарела. Возможно, сегодня именно экзистенциализм способен дать ответы на вопросы, на которых, возможно, споткнулась наша цивилизация.


Читайте также «Миф о Сизифе»: человек абсурда глазами Альбера Камю

ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ — ЭТО ГУМАНИЗМ

Я хотел бы выступить здесь в защиту экзистенциализма от ряда упрёков, высказанных в адрес этого учения.

Прежде всего, экзистенциализм обвиняют в том, будто он призывает погрузиться в квиетизм отчаяния: раз никакая проблема вообще не разрешима, то не может быть и никакой возможности действия в мире; в конечном итоге это созерцательная философия, а поскольку созерцание — роскошь, то мы вновь приходим к буржуазной философии. Таковы главным образом обвинения со стороны коммунистов.

С другой стороны, нас обвиняют в том, что мы подчёркиваем человеческую низость, показываем всюду гнусное, тёмное, липкое и пренебрегаем многим приятным и красивым, отворачиваемся от светлой стороны человеческой натуры. Так, например, критик, стоящий на позициях католицизма, — г-жа Мерсье обвиняла нас в том, что мы забыли об улыбке ребёнка. Те и другие упрекают нас в том, что мы забыли о солидарности людей, смотрим на человека как на изолированное существо; и это следствие того, что мы исходим, как заявляют коммунисты, из чистой субъективности, из картезианского «я мыслю», то есть опять-таки из такого момента, когда человек постигает себя в одиночестве, и это будто бы отрезает нам путь к солидарности с людьми, которые находятся вовне и которых нельзя постичь посредством cogito.

Со своей стороны христиане упрекают нас ещё и в том, что мы отрицаем реальность и значение человеческих поступков, так как, уничтожая божественные заповеди и вечные ценности, не оставляем ничего, кроме произвола: всякому позволено поступать, как ему вздумается, и никто не может судить о взглядах и поступках других людей.


Читайте также: Экзистенциализм и проблема другого: Сартр и Левинас

На все эти обвинения я постараюсь здесь ответить, именно поэтому я и озаглавил эту небольшую работу «Экзистенциализм — это гуманизм». Многих, вероятно, удивит, что здесь говорится о гуманизме. Разберём, какой смысл мы в него вкладываем. В любом случае мы можем сказать с самого начала, что под экзистенциализмом мы понимаем такое учение, которое делает возможной человеческую жизнь и которое, кроме того, утверждает, что всякая истина и всякое действие предполагают некоторую среду и человеческую субъективность.

Основное обвинение, нам предъявляемое, состоит, как известно, в том, что мы обращаем особое внимание на дурную сторону человеческой жизни. Мне рассказывали недавно об одной даме, которая, обмолвившись грубым выражением, заявила в виде извинения: «Кажется, я становлюсь экзистенциалисткой». Следовательно, экзистенциализм уподобляют непристойности, а экзистенциалистов объявляют «натуралистами». Но, если мы действительно натуралисты, вызывает крайнее удивление, что мы можем пугать и шокировать в гораздо большей степени, чем натурализм в собственном смысле. Человек, относящийся терпимо к такому роману Золя, как «Земля», испытывает отвращение, читая экзистенциалистский роман; человек, ссылающийся на народную мудрость, которая весьма пессимистична, находит нас законченными пессимистами. И в то же время трезво рассуждают по поводу того, что «своя рубашка ближе к телу» или что «собака любит палку». Есть множество других общих мест, говорящих о том же самом: не следует бороться с установленной властью, против силы не пойдёшь, выше головы не прыгнешь, любое не подкреплённое традицией действие — романтика; всякая попытка, не опирающаяся на опыт, обречена на неудачу, а опыт показывает, что люди всегда скатываются вниз, что для того, чтобы их удержать, нужно нечто твёрдое, иначе воцарится анархия. И, однако, те самые люди, которые пережёвывают эти пессимистические поговорки, которые заявляют всякий раз, когда они видят какой-нибудь более или менее отвратительный поступок: «Да, таков человек!», — и которые кормятся этими «реалистическими напевами», — эти же люди упрекают экзистенциализм в излишней мрачности, и притом так упрекают, что иногда спрашиваешь себя: не за то ли они им недовольны, что он, наоборот, слишком оптимистичен? Что, в сущности, пугает в этом учении? Не тот ли факт, что оно даёт человеку возможность выбора? Чтобы это выяснить, надо рассмотреть вопрос в строго философском плане. Итак, что такое экзистенциализм?

Большинству людей, употребляющих это слово, было бы очень трудно его разъяснить, ибо ныне, когда оно стало модным, экзистенциалистами стали объявлять и музыкантов, и художников. Один хроникер в «Кларте» тоже подписывается «Экзистенциалист». Слово приобрело такой широкий и пространный смысл, что, в сущности, уже ничего ровным счётом не означает. Похоже на то, что в отсутствие авангардного учения, вроде сюрреализма, люди, падкие на сенсации и жаждущие скандала, обращаются к философии экзистенциализма, которая, между тем, в этом отношении ничем не может им помочь. Ведь это исключительно строгое учение, меньше всего претендующее на скандальную известность и предназначенное прежде всего для специалистов и философов. Тем не менее можно легко дать ему определение.

Дело, впрочем, несколько осложняется тем, что существуют две разновидности экзистенциалистов: во-первых, это христианские экзистенциалисты, к которым я отношу Ясперса и исповедующего католицизм Габриэля Марселя; и, во-вторых, экзистенциалисты-атеисты, к которым относятся Хайдеггер и французские экзистенциалисты, в том числе я сам. Тех и других объединяет лишь убеждение в том, что существование предшествует сущности, или, если хотите, что нужно исходить из субъекта. Как это, собственно, следует понимать?

Возьмём изготовленный человеческими руками предмет, например, книгу или нож для разрезания бумаги. Он был сделан ремесленником, который руководствовался при его изготовлении определённым понятием, а именно понятием ножа, а также заранее известной техникой, которая предполагается этим понятием и есть, в сущности, рецепт изготовления. Таким образом, нож является предметом, который, с одной стороны, производится определённым способом, а с другой — приносит определённую пользу. Невозможно представить себе человека, который бы изготовлял этот нож, не зная, зачем он нужен. Следовательно, мы можем сказать, что у ножа его сущность, то есть сумма приёмов и качеств, которые позволяют его изготовить и определить, предшествует его существованию. И это обусловливает наличие здесь, передо мной, данного ножа или данной книги. В этом случае мы имеем дело с техническим взглядом на мир, согласно которому изготовление предшествует существованию.

Когда мы представляем себе бога-творца, то этот бог по большей части уподобляется своего рода ремесленнику высшего порядка. Какое бы учение мы ни взяли — будь то учение Декарта или Лейбница, — везде предполагается, что воля в большей или меньшей степени следует за разумом или, по крайней мере, ему сопутствует и что бог, когда творит, отлично себе представляет, что именно он творит. Таким образом, понятие «человек» в божественном разуме аналогично понятию «нож» в разуме ремесленника. И бог творит человека, сообразуясь с техникой и замыслом, точно так же, как ремесленник изготовляет нож в соответствии с его определением и техникой производства. Так же и индивид реализует какое-то понятие, содержащееся в божественном разуме.

В XVIII веке атеизм философов ликвидировал понятие бога, но не идею о том, что сущность предшествует существованию. Эту идею мы встречаем повсюду у Дидро, Вольтера и даже у Канта. Человек обладает некой человеческой природой. Эта человеческая природа, являющаяся «человеческим» понятием, имеется у всех людей. А это означает, что каждый отдельный человек — лишь частный случай общего понятия «человек». У Канта из этой всеобщности вытекает, что и житель лесов — естественный человек, и буржуа подводятся под одно определение, обладают одними и теми же основными качествами. Следовательно, и здесь сущность человека предшествует его историческому существованию, которое мы находим в природе.

Атеистический экзистенциализм, представителем которого являюсь я, более последователен. Он учит, что если даже бога нет, то есть по крайней мере одно бытие, у которого существование предшествует сущности, бытие, которое существует прежде, чем его можно определить каким-нибудь понятием, и этим бытием является человек, или, по Хайдеггеру, человеческая реальность. Что это означает «существование предшествует сущности»? Это означает, что человек сначала существует, встречается, появляется в мире, и только потом он определяется.

Для экзистенциалиста человек потому не поддаётся определению, что первоначально ничего собой не представляет. Человеком он становится лишь впоследствии, причём таким человеком, каким он сделает себя сам. Таким образом, нет никакой природы человека, как нет и бога, который бы её задумал. Человек просто существует, и он не только такой, каким себя представляет, но такой, каким он хочет стать. И поскольку он представляет себя уже после того, как начинает существовать, и проявляет волю уже после того, как начинает существовать, и после этого порыва к существованию, то он есть лишь то, что сам из себя делает. Таков первый принцип экзистенциализма. Это и называется субъективностью, за которую нас упрекают. Но что мы хотим этим сказать, кроме того, что у человека достоинства больше, нежели у камня или стола? Ибо мы хотим сказать, что человек прежде всего существует, что человек — существо, которое устремлено к будущему и сознает, что оно проецирует себя в будущее. Человек — это прежде всего проект, который переживается субъективно, а не мох, не плесень и не цветная капуста. Ничто не существует до этого проекта, нет ничего на умопостигаемом небе, и человек станет таким, каков его проект бытия. Не таким, каким он пожелает. Под желанием мы обычно понимаем сознательное решение, которое у большинства людей появляется уже после того, как они из себя что-то сделали. Я могу иметь желание вступить в партию, написать книгу, жениться, однако все это лишь проявление более первоначального, более спонтанного выбора, чем тот, который обычно называют волей. Но если существование действительно предшествует сущности, то человек ответственен за то, что он есть. Таким образом, первым делом экзистенциализм отдаёт каждому человеку во владение его бытие и возлагает на него полную ответственность за существование.

Но когда мы говорим, что человек ответствен, то это не означает, что он ответствен только за свою индивидуальность. Он отвечает за всех людей. Слово «субъективизм» имеет два смысла, и наши оппоненты пользуются этой двусмысленностью. Субъективизм означает, с одной стороны, что индивидуальный субъект сам себя выбирает, а с другой стороны — что человек не может выйти за пределы человеческой субъективности. Именно второй смысл и есть глубокий смысл экзистенциализма. Когда мы говорим, что человек сам себя выбирает, мы имеем в виду, что каждый из нас выбирает себя, но тем самым мы также хотим сказать, что, выбирая себя, мы выбираем всех людей. Действительно, нет ни одного нашего действия, которое, создавая из нас человека, каким мы хотели бы быть, не создавало бы в то же время образ человека, каким он, по нашим представлениям, должен быть. Выбрать себя так или иначе означает одновременно утверждать ценность того, что мы выбираем, так как мы ни в коем случае не можем выбирать зло. То, что мы выбираем, — всегда благо. Но ничто не может быть благом для нас, не являясь благом для всех. Если, с другой стороны, существование предшествует сущности и если мы хотим существовать, творя одновременно наш образ, то этот образ значим для всей нашей эпохи в целом. Таким образом, наша ответственность гораздо больше, чем мы могли бы предполагать, так как распространяется на все человечество. Если я, например, рабочий и решаю вступить в христианский профсоюз, а не в коммунистическую партию, если я этим вступлением хочу показать, что покорность судьбе — наиболее подходящее для человека решение, что царство человека не на земле, — то это не только моё личное дело: я хочу быть покорным ради всех, и, следовательно, мой поступок затрагивает все человечество. Возьмём более индивидуальный случай Я хочу, например, жениться и иметь детей. Даже если эта женитьба зависит единственно от моего положения, или моей страсти, или моего желания, то тем самым я вовлекаю на путь моногамии не только себя самого, но и все человечество. Я ответствен, таким образом, за себя самого и за всех и создаю определённый образ человека, который выбираю, выбирая себя, я выбираю человека вообще.

Это позволяет нам понять, что скрывается за столь громкими словами, как «тревога», «заброшенность», «отчаяние». Как вы увидите, в них заложен чрезвычайно простой смысл. Во-первых, что понимается под тревогой. Экзистенциалист охотно заявит, что человек — это тревога. А это означает, что человек, который на что-то решается и сознает, что выбирает не только своё собственное бытие, но что он ещё и законодатель, выбирающий одновременно с собой и все человечество, не может избежать чувства полной и глубокой ответственности. Правда, многие не ведают никакой тревоги, но мы считаем, что эти люди прячут это чувство, бегут от него. Несомненно, многие люди полагают, что их действия касаются лишь их самих, а когда им говоришь: а что, если бы все так поступали? — они пожимают плечами и отвечают: но ведь все так не поступают. Однако на самом деле всегда следует спрашивать, а что бы произошло, если бы все так поступали? От этой беспокоящей мысли можно уйти, лишь проявив некоторую нечестность (mauvaise foi). Тот, кто лжёт, оправдываясь тем, что все так поступают, — не в ладах с совестью, так как факт лжи означает, что лжи придаётся значение универсальной ценности. Тревога есть, даже если её скрывают. Это та тревога, которую Кьеркегор называл тревогой Авраама. Вы знаете эту историю. Ангел приказал Аврааму принести в жертву сына. Хорошо, если это на самом деле был ангел, который пришёл и сказал: ты — Авраам и ты пожертвуешь своим сыном. Но каждый вправе спросить: действительно ли это ангел и действительно ли я Авраам? Где доказательства? У одной сумасшедшей были галлюцинации: с ней говорили по телефону и отдавали приказания. На вопрос врача «Кто же с вами разговаривает?» — она ответила: «Он говорит, что он бог». Но что же служило ей доказательством, что это был бог? Если мне явится ангел, то откуда я узнаю, что это и на самом деле ангел? И если я услышу голоса, то что докажет, что они доносятся с небес, а не из ада или подсознания, что это не следствие патологического состояния? Что докажет, что они обращены именно ко мне? Действительно ли я предназначен для того, чтобы навязать человечеству мою концепцию человека и мой выбор? У меня никогда не будет никакого доказательства, мне не будет дано никакого знамения, чтобы в этом убедиться. Если я услышу голос, то только мне решать, является ли он гласом ангела. Если я сочту данный поступок благим, то именно я, а не кто-то другой, решаю, что этот поступок благой, а не злой. Мне вовсе не обязательно быть Авраамом, и тем не менее на каждом шагу я вынужден совершать поступки, служащие примером для других. Для каждого человека все происходит так, как будто взоры всего человечества обращены к нему и будто все сообразуют свои действия с его поступками. И каждый человек должен себе сказать: действительно ли я имею право действовать так, чтобы человечество брало пример с моих поступков? Если же он не говорит себе этого, значит, скрывает от себя свою тревогу. Речь идёт здесь не о том чувстве, которое ведёт к квиетизму, к бездействию. Это — тревога, известная всем, кто брал на себя какую-либо ответственность. Когда, например, военачальник берет на себя ответственность, отдавая приказ об атаке и посылая людей на смерть, то, значит, он решается это сделать и, в сущности, принимает решение один. Конечно, имеются приказы свыше, но они слишком общи и требуют конкретного истолкования. Это истолкование исходит от него, и от этого истолкования зависит жизнь десяти, четырнадцати или двадцати человек. Принимая решение, он не может не испытывать какого-то чувства тревоги. Такая тревога знакома всем руководителям. Однако она не мешает им действовать, наоборот, составляет условие действия, так как предполагает, что рассматривается множество различных возможностей. И когда они выбирают одну, то понимают, что она имеет ценность именно потому, что она выбрана. Эта тревога, о которой толкует экзистенциализм, объясняется, кроме того, прямой ответственностью за других людей. Это не барьер, отделяющий нас от действия, но часть самого действия.

Говоря о «заброшенности» (излюбленное выражение Хайдеггера), мы хотим сказать только то, что бога нет и что отсюда необходимо сделать все выводы. Экзистенциализм противостоит той распространённой светской морали, которая желает избавиться от бога с минимальными издержками. Когда около 1880 года некоторые французские профессора пытались выработать светскую мораль, они заявляли примерно следующее: Бог — бесполезная и дорогостоящая гипотеза, и мы её отбрасываем. Однако для того, чтобы существовала мораль, общество, мир культуры, необходимо, чтобы некоторые ценности принимались всерьёз и считались существующими a priori. Необходимость быть честным, не лгать, не бить жену, иметь детей и т.д. и т.п. должна признаваться априорно. Следовательно, нужно ещё немного поработать, чтобы показать, что ценности все же существуют как скрижали в умопостигаемом мире, даже если бога нет. Иначе говоря, ничто не меняется, если бога нет; и это — умонастроение всего того, что во Франции называют радикализмом. Мы сохраним те же нормы честности, прогресса, гуманности; только бог превратится в устаревшую гипотезу, которая спокойно, сама собой отомрёт. Экзистенциалисты, напротив, обеспокоены отсутствием бога, так как вместе с богом исчезает всякая возможность найти какие-либо ценности в умопостигаемом мире. Не может быть больше блага a priori, так как нет бесконечного и совершенного разума, который бы его мыслил. И нигде не записано, что благо существует, что нужно быть честным, что нельзя лгать; и это именно потому, что мы находимся на равнине, и на этой равнине живут одни только люди.

Достоевский как-то писал, что «если бога нет, то все дозволено». Это — исходный пункт экзистенциализма. В самом деле, все дозволено, если бога не существует, а потому человек заброшен, ему не на что опереться ни в себе, ни вовне. Прежде всего у него нет оправданий. Действительно, если существование предшествует сущности, то ссылкой на раз навсегда данную человеческую природу ничего нельзя объяснить. Иначе говоря, нет детерминизма, человек свободен, человек — это свобода.

С другой стороны, если бога нет, мы не имеем перед собой никаких моральных ценностей или предписаний, которые оправдывали бы наши поступки. Таким образом, ни за собой, ни перед собой — в светлом царстве ценностей — у нас не имеется ни оправданий, ни извинений. Мы одиноки, и нам нет извинений. Это и есть то, что я выражаю словами: человек осуждён быть свободным. Осуждён, потому что не сам себя создал, и всё-таки свободен, потому что, однажды брошенный в мир, отвечает за всё, что делает. Экзистенциалист не верит во всесилие страсти. Он никогда не станет утверждать, что благородная страсть — это всесокрушающий поток, который неумолимо толкает человека на совершение определённых поступков и поэтому может служить извинением. Он полагает, что человек ответствен за свои страсти. Экзистенциалист не считает также, что человек может получить на Земле помощь в виде какого-то знака, данного ему как ориентир. По его мнению, человек сам расшифровывает знамения, причём так, как ему вздумается. Он считает, следовательно, что человек, не имея никакой поддержки и помощи, осуждён всякий раз изобретать человека. В одной своей замечательной статье Понж писал: «Человек — это будущее человека». И это совершенно правильно. Но совершенно неправильно понимать это таким образом, что будущее предначертано свыше и известно богу, так как в подобном случае это уже не будущее. Понимать это выражение следует в том смысле, что, каким бы ни был человек, впереди его всегда ожидает неизведанное будущее.

Но это означает, что человек заброшен. Чтобы пояснить на примере, что такое заброшенность, я сошлюсь на историю с одним из моих учеников, который пришёл ко мне при следующих обстоятельствах. Его отец поссорился с его матерью; кроме того, отец склонялся к сотрудничеству с оккупантами. Старший брат был убит во время наступления немцев в 1940 году. И этот юноша с несколько примитивными, но благородными чувствами хотел за него отомстить. Мать, очень опечаленная полуизменой мужа и смертью старшего сына, видела в нем единственное утешение. Перед этим юношей стоял выбор: или уехать в Англию и поступить в вооружённые силы «Сражающейся Франции», что значило покинуть мать, или же остаться и помогать ей. Он хорошо понимал, что мать живёт им одним и что его уход, а возможно и смерть, ввергнет её в полное отчаяние. Вместе с тем он сознавал, что в отношении матери каждое его действие имеет положительный, конкретный результат в том смысле, что помогает ей жить, тогда как каждое его действие, предпринятое для того, чтобы отправиться сражаться, неопределённо, двусмысленно, может не оставить никакого следа и не принести ни малейшей пользы: например, по пути в Англию, проезжая через Испанию, он может на бесконечно долгое время застрять в каком-нибудь испанском лагере, может, приехав в Англию или в Алжир, попасть в штаб писарем. Следовательно, перед ним были два совершенно различных типа действия, либо конкретные и немедленные действия, но обращённые только к одному человеку, либо действия, направленные на несравненно более широкое общественное целое, на всю нацию, но именно по этой причине имеющие неопределённый, двусмысленный характер и, возможно, безрезультатные.

Одновременно он колебался между двумя типами морали. С одной стороны, мораль симпатии, личной преданности, с другой стороны, мораль более широкая, но, может быть, менее действенная. Нужно было выбрать одну из двух. Кто мог помочь ему сделать этот выбор? Христианское учение? Нет. Христианское учение говорит: будьте милосердны, любите ближнего, жертвуйте собою ради других, выбирайте самый трудный путь и т.д. и т.п. Но какой из этих путей самый трудный? Кого нужно возлюбить, как ближнего своего: воина или мать? Как принести больше пользы: сражаясь вместе с другими — польза не вполне определённая, или же — вполне определённая польза — помогая жить конкретному существу? Кто может решать здесь a priori? Никто. Никакая писаная мораль не может дать ответ. Кантианская мораль гласит: никогда не рассматривайте других людей как средство, но лишь как цель. Прекрасно. Если я останусь с матерью, я буду видеть в ней цель, а не средство. Но тем самым я рискую видеть средство в тех людях, которые сражаются. И наоборот, если я присоединюсь к сражающимся, то буду рассматривать их как цель, но тем самым рискую видеть средство в собственной матери.

Если ценности неопределённы и если все они слишком широки для того конкретного случая, который мы рассматриваем, нам остаётся довериться инстинктам. Это и попытался сделать молодой человек. Когда я встретился с ним, он сказал: «В сущности, главное — чувство. Мне следует выбрать то, что меня действительно толкает в определённом направлении. Если я почувствую, что достаточно люблю свою мать, чтобы пожертвовать ради неё всем остальным — жаждой мести, жаждой действия, приключений, то я останусь с ней. Если же, наоборот, я почувствую, что моя любовь к матери недостаточна, тогда мне надо будет уехать». Но как определить значимость чувства? В чем значимость его чувства к матери? Именно в том, что он остаётся ради неё. Я могу сказать: «Я люблю своего приятеля достаточно сильно, чтобы пожертвовать ради него некоторой суммой денег». Но я могу сказать это лишь в том случае, если это уже сделано мною. Я могу сказать «Я достаточно люблю свою мать, чтобы остаться с ней», в том случае, если я с ней остался. Я могу установить значимость данного чувства лишь тогда, когда уже совершил поступок, который утверждает и определяет значимость чувства. Если же мне хочется, чтобы чувство оправдало мой поступок, я попадаю в порочный круг.

С другой стороны, как хорошо сказал Андре Жид, чувство, которое изображают, и чувство, которое испытывают, почти неразличимы. Решить, что я люблю свою мать, и остаться с ней или же разыграть комедию, будто я остаюсь ради матери, — почти одно и то же. Иначе говоря, чувство создаётся поступками, которые мы совершаем. Я не могу, следовательно, обратиться к чувству, чтобы им руководствоваться. А это значит, что я не могу ни искать в самом себе такое истинное состояние, которое побудило бы меня к действию, ни требовать от какой-либо морали, чтобы она предписала, как мне действовать. Однако, возразите вы, ведь он же обратился за советом к преподавателю. Дело в том, что, когда вы идёте за советом, например, к священнику, значит, вы выбрали этого священника и, в сущности, вы уже более или менее представляли себе, что он вам посоветует. Иными словами, выбрать советчика — это опять-таки решиться на что-то самому. Вот вам доказательство: если вы христианин, вы скажете: «Посоветуйтесь со священником». Но есть священники-коллаборационисты, священники-выжидатели, священники — участники движения Сопротивления. Так кого же выбрать? И если юноша останавливает свой выбор на священнике — участнике Сопротивления или священнике-коллаборационисте, то он уже решил, каким будет совет. Обращаясь ко мне, он знал мой ответ, а я могу сказать только одно: вы свободны, выбирайте, то есть изобретайте.

Никакая всеобщая мораль вам не укажет, что нужно делать; в мире нет знамений. Католики возразят, что знамения есть. Допустим, что так, но и в этом случае я сам решаю, каков их смысл. В плену я познакомился с одним примечательным человеком, иезуитом, вступившим в орден следующим образом. Он немало натерпелся в жизни: его отец умер, оставив семью в бедности; он жил на стипендию, получаемую в церковном учебном заведении, и ему постоянно давали понять, что он принят туда из милости; он не получал многих почётных наград, которые так любят дети. Позже, примерно в 18 лет, он потерпел неудачу в любви и, наконец, в 22 года провалился с военной подготовкой — факт сам по себе пустяковый, но явившийся именно той каплей, которая переполнила чашу. Этот юноша мог, следовательно, считать себя полным неудачником. Это было знамение, но в чем заключался его смысл? Мой знакомый мог погрузиться в скорбь или отчаяние, но достаточно здраво рассудил, что это — знак, указывающий на то, что он не создан для успехов на мирском поприще, что ему назначены успехи в делах религии, святости, веры. Он увидел, следовательно, в этом перст божий и вступил в орден. Разве решение относительно смысла знамения не было принято им самим, совершенно самостоятельно? Из этого ряда неудач можно было сделать совсем другой вывод: например, что лучше стать плотником или революционером. Следовательно, он несёт полную ответственность за истолкование знамения. Заброшенность предполагает, что мы сами выбираем наше бытие. Заброшенность приходит вместе с тревогой.

Что касается отчаяния, то этот термин имеет чрезвычайно простой смысл. Он означает, что мы будем принимать во внимание лишь то, что зависит от нашей воли, или ту сумму вероятностей, которые делают возможным наше действие. Когда чего-нибудь хотят, всегда присутствует элемент вероятности. Я могу рассчитывать на то, что ко мне приедет друг. Этот друг приедет на поезде или на трамвае. И это предполагает, что поезд прибудет в назначенное время, а трамвай не сойдёт с рельсов. Я остаюсь в области возможного; но полагаться на возможность следует лишь настолько, насколько наше действие допускает всю совокупность возможностей. Как только рассматриваемые мною возможности перестают строго соответствовать моим действиям, я должен перестать ими интересоваться, потому что никакой бог и никакое провидение не могут приспособить мир и его возможности к моей воле. В сущности, когда Декарт писал: «Побеждать скорее самого себя, чем мир», то этим он хотел сказать то же самое: действовать без надежды. Марксисты, с которыми я разговаривал, возражали: «В ваших действиях, которые, очевидно, будут ограничены вашей смертью, вы можете рассчитывать на поддержку со стороны других людей. Это значит рассчитывать, во-первых, на то, что другие люди сделают для помощи вам в другом месте — в Китае, в России, и в то же время на то, что они сделают позже, после вашей смерти, для того чтобы продолжить ваши действия и довести их до завершения, то есть до революции. Вы даже должны на это рассчитывать, иначе вам нет морального оправдания». Я же на это отвечаю, что я всегда буду рассчитывать на товарищей по борьбе в той мере, в какой они участвуют вместе со мной в общей конкретной борьбе, связаны единством партии или группировки, действие которой я более или менее могу контролировать, — я состою в ней, и мне известно все, что в ней делается. И вот при таких условиях рассчитывать на единство и на волю этой партии — это все равно что рассчитывать на то, что трамвай придёт вовремя или что поезд не сойдёт с рельсов. Но я не могу рассчитывать на людей, которых не знаю, основываясь на вере в человеческую доброту или заинтересованность человека в общественном благе. Ведь человек свободен, и нет никакой человеческой природы, на которой я мог бы основывать свои расчёты. Я не знаю, какая судьба ожидает русскую революцию. Я могу лишь восхищаться ею и взять её за образец в той мере, в какой я сегодня вижу, что пролетариат играет в России роль, какой он не играет ни в какой другой стране. Но я не могу утверждать, что революция обязательно приведёт к победе пролетариата. Я должен ограничиваться тем, что вижу. Я не могу быть уверен, что товарищи по борьбе продолжат мою работу после моей смерти, чтобы довести её до максимального совершенства, поскольку эти люди свободны и завтра будут сами решать, чем должен быть человек. Завтра, после моей смерти, одни, может быть, решат установить фашизм, а другие окажутся такими трусами, что позволят им это сделать. Тогда фашизм станет человеческой истиной; и тем хуже для нас. Действительность будет такой, какой ее определит сам человек.

Значит ли это, что я должен предаться бездействию? Нет. Сначала я должен решить, а затем действовать, руководствуясь старой формулой: «Нет нужды надеяться, чтобы что-то предпринимать». Это не означает, что мне не следует вступать в ту или иную партию. Просто я, не питая иллюзий, буду делать то, что смогу. Например, я задаюсь вопросом: осуществится ли обобществление как таковое? Я об этом ничего не знаю, знаю только, что сделаю все, что будет в моих силах, для того, чтобы оно осуществилось. Сверх этого я не могу ни на что рассчитывать.

Квиетизм — позиция людей, которые говорят: другие могут сделать то, чего не могу сделать я. Учение, которое я излагаю, прямо противоположно квиетизму, ибо оно утверждает, что реальность — в действии. Оно даже идёт дальше и заявляет, что человек есть не что иное, как его проект самого себя. Человек существует лишь настолько, насколько себя осуществляет. Он представляет собой, следовательно, не что иное, как совокупность своих поступков, не что иное, как собственную жизнь. Отсюда понятно, почему наше учение внушает ужас некоторым людям. Ведь у них зачастую нет иного способа переносить собственную несостоятельность, как с помощью рассуждения: «Обстоятельства были против меня, я стою гораздо большего. Правда, у меня не было большой любви или большой дружбы, но это только потому, что я не встретил мужчину или женщину, которые были бы их достойны. Я не написал хороших книг, но это потому, что у меня не было досуга. У меня не было детей, которым я мог бы себя посвятить, но это потому, что я не нашёл человека, с которым мог бы пройти по жизни. Во мне, стало быть, остаются в целости и сохранности множество неиспользованных способностей, склонностей и возможностей, которые придают мне значительно большую значимость, чем можно было бы судить только по моим поступкам». Однако в действительности, как считают экзистенциалисты, нет никакой любви, кроме той, что создаёт саму себя; нет никакой «возможной» любви, кроме той, которая в любви проявляется. Нет никакого гения, кроме того, который выражает себя в произведениях искусства. Гений Пруста — это произведения Пруста. Гений Расина — это ряд его трагедий, и кроме них ничего нет. Зачем говорить, что Расин мог бы написать ещё одну трагедию, если он её не написал? Человек живёт своей жизнью, он создаёт свой облик, а вне этого облика ничего нет. Конечно, это может показаться жестоким для тех, кто не преуспел в жизни. Но, с другой стороны, надо, чтобы люди поняли, что в счёт идёт только реальность, что мечты, ожидания и надежды позволяют определить человека лишь как обманчивый сон, как рухнувшие надежды, как напрасные ожидания, то есть определить его отрицательно, а не положительно. Тем не менее, когда говорят: «Ты есть не что иное, как твоя жизнь», это не значит, что, например, о художнике будут судить исключительно по его произведениям; есть тысячи других вещей, которые его определяют. Мы хотим лишь сказать, что человек есть не что иное, как ряд его поступков, что он есть сумма, организация, совокупность отношений, из которых составляются эти поступки.

И в таком случае нас упрекают, по существу, не за пессимизм, а за упрямый оптимизм. Если нам ставят в упрёк наши литературные произведения, в которых мы описываем вялых, слабых, трусливых, а иногда даже явно дурных людей, так это не только потому, что эти существа вялые, слабые, трусливые или дурные. Если бы мы заявили, как Золя, что они таковы по причине своей наследственности, в результате воздействия среды, общества, в силу определённой органической или психической обусловленности, люди бы успокоились и сказали: «Да, мы таковы, и с этим ничего не поделаешь». Но экзистенциалист, описывая труса, полагает, что этот трус ответствен за собственную трусость. Он таков не потому, что у него трусливое сердце, лёгкие или мозг. Он таков не вследствие своей физиологической организации, но потому, что сам сделал себя трусом своими поступками. Не бывает трусливого темперамента. Темпераменты бывают нервическими, слабыми, как говорится, худосочными или полнокровными. Но слабый человек вовсе не обязательно трус, так как трусость возникает вследствие отречения или уступки. Темперамент — ещё не действие. Трус определяется по совершенному поступку. То, что люди смутно чувствуют и что вызывает у них ужас, — это виновность самого труса в том, что он трус. Люди хотели бы, чтобы трусами или героями рождались.

Один из главных упрёков в адрес моей книги «Дороги свободы» формулируется следующим образом: как можно делать героями столь дряблых людей? Это возражение несерьёзно, оно предполагает, что люди рождаются героями. Собственно говоря, люди именно так и хотели бы думать: если вы родились трусом, то можете быть совершенно спокойны — вы не в силах ничего изменить и останетесь трусом на всю жизнь, что бы вы ни делали. Если вы родились героем, то также можете быть совершенно спокойны — вы останетесь героем всю жизнь, будете пить как герой, есть как герой. Экзистенциалист же говорит: трус делает себя трусом и герой делает себя героем. Для труса всегда есть возможность больше не быть трусом, а для героя — перестать быть героем. Но в счёт идёт лишь полная решимость, а не частные случаи или отдельные действия — они не захватывают нас полностью.

Итак, мы, кажется, ответили на ряд обвинений. Как видите, экзистенциализм нельзя рассматривать ни как философию квиетизма, ибо экзистенциализм определяет человека по его делам, ни как пессимистическое описание человека: на деле нет более оптимистического учения, поскольку судьба человека полагается в нем самом. Экзистенциализм — это не попытка отбить у человека охоту к действиям, ибо он говорит человеку, что надежда лишь в его действиях, и единственное, что позволяет человеку жить, — это действие. Следовательно, в этом плане мы имеем дело с моралью действия и решимости. Однако на этом основании нас упрекают также и в том, что мы замуровываем человека в индивидуальной субъективности. Но и здесь нас понимают превратно.

Действительно, наш исходный пункт — это субъективность индивида, он обусловлен и причинами чисто философского порядка. Не потому, что мы буржуа, а потому, что мы хотим иметь учение, основывающееся на истине, а не на ряде прекрасных теорий, которые обнадёживают, не имея под собой реального основания. В исходной точке не может быть никакой другой истины, кроме: «Я мыслю, следовательно, существую». Это абсолютная истина сознания, постигающего самое себя. Любая теория, берущая человека вне этого момента, в котором он постигает себя, есть теория, упраздняющая истину, поскольку вне картезианского cogito все предметы лишь вероятны, а учение о вероятностях, не опирающееся на истину, низвергается в пропасть небытия. Чтобы определять вероятное, нужно обладать истинным. Следовательно, для того чтобы существовала хоть какая-нибудь истина, нужна истина абсолютная. Абсолютная истина проста, легко достижима и доступна всем, она схватывается непосредственно.

Далее, наша теория — единственная теория, придающая человеку достоинство, единственная теория, которая не делает из него объект. Всякий материализм ведёт к рассмотрению людей, в том числе и себя самого, как предметов, то есть как совокупности определённых реакций, ничем не отличающейся от совокупности тех качеств и явлений, которые образуют стол, стул или камень. Что же касается нас, то мы именно и хотим создать царство человека как совокупность ценностей, отличную от материального царства. Но субъективность, постигаемая как истина, не является строго индивидуальной субъективностью, поскольку, как мы показали, в cogito человек открывает не только самого себя, но и других людей. В противоположность философии Декарта, в противоположность философии Канта, через «я мыслю» мы постигаем себя перед лицом другого, и другой так же достоверен для нас, как мы сами. Таким образом, человек, постигающий себя через cogito, непосредственно обнаруживает вместе с тем и всех других, и притом — как условие своего собственного существования. Он отдаёт себе отчёт в том, что не может быть каким-нибудь (в том смысле, в каком про человека говорят, что он остроумен, зол или ревнив), если только другие не признают его таковым. Чтобы получить какую-либо истину о себе, я должен пройти через другого. Другой необходим для моего существования, так же, впрочем, как и для моего самопознания. При этих условиях обнаружение моего внутреннего мира открывает мне в то же время и другого, как стоящую передо мной свободу, которая мыслит и желает «за» или «против» меня. Таким образом, открывается целый мир, который мы называем интерсубъективностью. В этом мире человек и решает, чем является он, и чем являются другие.

Кроме того, если невозможно найти универсальную сущность, которая была бы человеческой природой, то все же существует некая общность условий человеческого существования. Не случайно современные мыслители чаще говорят об условиях человеческого существования, чем о человеческой природе. Под ними они понимают, с большей или меньшей степенью ясности, совокупность априорных пределов, которые очерчивают фундаментальную ситуацию человека в универсуме. Исторические ситуации меняются: человек может родиться рабом в языческом обществе, феодальным сеньором или пролетарием. Не изменяется лишь необходимость для него быть в мире, быть в нем за работой, быть в нем среди других и быть в нем смертным. Пределы не субъективны и не объективны, скорее, они имеют объективную и субъективную стороны. Объективны они потому, что встречаются повсюду и повсюду могут быть опознаны. Субъективны потому, что переживаемы, они ничего не представляют собой, если не пережиты человеком, который свободно определяет себя в своём существовании по отношению к ним. И хотя проекты могут быть различными, ни один мне не чужд, потому что все они представляют собой попытку преодолеть пределы, или раздвинуть их, или не признать их, или приспособиться к ним. Следовательно, всякий проект, каким бы индивидуальным он ни был, обладает универсальной значимостью. Любой проект, будь то проект китайца, индейца или негра, может быть понят европейцем. Может быть понят — это значит, что европеец 1945 года может точно так же идти от постигнутой им ситуации к её пределам, что он может воссоздать в себе проект китайца, индейца или африканца. Любой проект универсален в том смысле, что понятен каждому. Это не означает, что данный проект определяет человека раз навсегда, а только то, что он может быть воспроизведён. Всегда можно понять идиота, ребёнка, дикаря или иностранца, достаточно иметь необходимые сведения. В этом смысле мы можем говорить о всеобщности человека, которая, однако, не дана заранее, но постоянно созидается. Выбирая себя, я созидаю всеобщее. Я созидаю его, понимая проект любого другого человека, к какой бы эпохе он ни принадлежал. Эта абсолютность выбора не ликвидирует относительности каждой отдельной эпохи. Экзистенциализм и хочет показать эту связь между абсолютным характером свободного действия, посредством которого каждый человек реализует себя, реализуя в то же время определённый тип человечества, — действия, понятного любой эпохе и любому человеку, и относительностью культуры, которая может явиться следствием такого выбора. Необходимо отметить вместе с тем относительность картезианства и абсолютность картезианской позиции. Если хотите, в этом смысле каждый из нас существо абсолютное, когда он дышит, ест, спит или действует тем или иным образом. Нет никакой разницы между свободным бытием, бытием-проектом, существованием, выбирающим свою сущность, и абсолютным бытием. И нет никакой разницы между локализованным во времени абсолютным бытием, то есть расположенным в истории, и универсально постижимым бытием.

Это, однако, не снимает полностью обвинения в субъективизме, которое выступает ещё в нескольких формах. Во-первых, нам говорят: «Значит, вы можете делать что угодно». Это обвинение формулируют по-разному. Сначала нас записывают в анархисты, а потом заявляют: «Вы не можете судить других, так как не имеете оснований, чтобы предпочесть один проект другому». И, наконец, нам могут сказать: «Все произвольно в вашем выборе, вы отдаёте одной рукой то, что вы якобы получили другой». Эти три возражения не слишком серьёзны. Прежде всего, первое возражение — «вы можете выбирать что угодно» — неточно. Выбор возможен в одном направлении, но невозможно не выбирать. Я всегда могу выбрать, но я должен знать, что даже в том случае, если ничего не выбираю, тем самым я всё-таки выбираю. Хотя это обстоятельство и кажется сугубо формальным, однако оно чрезвычайно важно для ограничения фантазии и каприза. Если верно, что, находясь в какой-то ситуации, например в ситуации, определяющей меня как существо, наделённое полом, способное находиться в отношениях с существом другого пола и иметь детей, я вынужден выбрать какую-то позицию, то, во всяком случае, я несу ответственность за выбор, который, обязывая меня, обязывает в то же время все человечество. Даже если никакая априорная ценность не определяет моего выбора, он все же не имеет ничего общего с капризом. А если кое-кому кажется, что это — та же теория произвольного действия, что и у А. Жида, значит, они не видят громадного различия между экзистенциализмом и учением Жида. Жид не знает, что такое ситуация. Для него действия обусловлены простым капризом. Для нас, напротив, человек находится в организованной ситуации, которою живёт, и своим выбором он заставляет жить ею все человечество, и он не может не выбирать: он или останется целомудренным, или женится, но не будет иметь детей, или женится и будет иметь детей. В любом случае, что бы он ни делал, он несёт полную ответственность за решение этой проблемы. Конечно, он не ссылается, осуществляя выбор, на предустановленные ценности, но было бы несправедливо обвинять его в капризе. Моральный выбор можно сравнить скорее с созданием произведения искусства. Однако здесь надо сразу же оговориться, речь идет отнюдь не об эстетской морали, наши противники столь недобросовестны, что упрекают нас даже в этом. Пример взят мною лишь для сравнения. Итак, разве когда-нибудь упрекали художника, рисующего картину, за то, что он не руководствуется априорно установленными правилами? Разве когда-нибудь говорили, какую он должен нарисовать картину? Ясно, что нет картины, которая была бы определена до её написания, что художник живёт созданием своего произведения и что картина, которая должна быть нарисована, — это та картина, которую он нарисует. Ясно, что нет априорных эстетических ценностей, но есть ценности, которые проявятся потом — в связи отдельных элементов картины, в отношениях между волей к творчеству и результатом. Никто не может сказать, какой будет живопись завтра. О картинах можно судить, лишь когда они уже написаны. Какое отношение имеет это к морали? Здесь мы тоже оказываемся в ситуации творчества. Мы никогда не говорим о произвольности произведения искусства. Обсуждая полотно Пикассо, мы не говорим, что оно произвольно. Мы хорошо понимаем, что, рисуя, он созидает себя таким, каков он есть, что совокупность его произведений включается в его жизнь.

Так же обстоит дело и в морали. Общим между искусством и моралью является то, что в обоих случаях мы имеем творчество и изобретение. Мы не можем решить a priori, что надо делать. Мне кажется, я достаточно показал это на примере того молодого человека, который приходил ко мне за советом и который мог взывать к любой морали, кантианской или какой-либо ещё, не находя там для себя никаких указаний. Он был вынужден изобрести для себя свой собственный закон. Мы никогда не скажем, что этот человек — решит ли он остаться со своей матерью, беря за основу морали чувства, индивидуальное действие и конкретное милосердие, или решит поехать в Англию, предпочитая жертвенность, — сделал произвольный выбор. Человек создаёт себя сам. Он не сотворён изначально, он творит себя, выбирая мораль, а давление обстоятельств таково, что он не может не выбрать какой-нибудь определённой морали. Мы определяем человека лишь в связи с его решением занять позицию. Поэтому бессмысленно упрекать нас в произвольности выбора.

Во-вторых, нам говорят, что мы не можем судить других. Это отчасти верно, а отчасти нет. Это верно в том смысле, что всякий раз, когда человек выбирает свою позицию и свой проект со всей искренностью и полной ясностью, каким бы ни был этот проект, ему невозможно предпочесть другой. Это верно в том смысле, что мы не верим в прогресс. Прогресс — это улучшение. Человек же всегда находится лицом к лицу с меняющейся ситуацией, и выбор всегда остаётся выбором в ситуации. Моральная проблема ничуть не изменилась с тех пор, когда надо было выбирать между сторонниками и противниками рабовладения во время войны между Севером и Югом, вплоть до сегодняшнего дня, когда нужно голосовать за МРП[Народно-республиканское движение Франции] или за коммунистов.

Но тем не менее судить можно, поскольку, как я уже говорил, человек выбирает, в том числе выбирает и самого себя, перед лицом других людей. Прежде всего можно судить, какой выбор основан на заблуждении, а какой на истине (это может быть не оценочное, а логическое суждение). Можно судить о человеке, если он нечестен. Если мы определили ситуацию человека как свободный выбор, без оправданий и без опоры, то всякий человек, пытающийся оправдаться своими страстями или придумывающий детерминизм, нечестен. Могут возразить: «Но почему бы ему не выбирать себя нечестно?» Я отвечу, что не собираюсь судить с моральной точки зрения, а просто определяю нечестность как заблуждение. Здесь нельзя избежать суждения об истине. Нечестность — это, очевидно, ложь, ибо утаивает полную свободу действия. В том же смысле можно сказать, что выбор нечестен, если заявляется, будто ему предшествуют некие предсуществующие ценности. Я противоречу сам себе, если одновременно хочу их установить и заявляю, что они меня обязывают. Если мне скажут: «А если я хочу быть нечестным?» — я отвечу: «Нет никаких оснований, чтобы вы им не были, но я заявляю, что вы именно таковы, тогда как строгая последовательность характерна лишь для честности». Кроме того, можно высказать моральное суждение. В каждом конкретном случае свобода не может иметь другой цели, кроме самой себя, и если человек однажды признал, что, пребывая в заброшенности, сам устанавливает ценности, он может желать теперь только одного — свободы как основания всех ценностей. Это не означает, что он желает ее абстрактно. Это попросту означает, что действия честных людей имеют своей конечной целью поиски свободы как таковой. Человек, вступающий в коммунистический или революционный профсоюз, преследует конкретные цели. Эти цели предполагают наличие абстрактной воли к свободе. Но этой свободы желают в конкретном. Мы желаем свободы ради свободы в каждом отдельном случае. Но, стремясь к свободе, мы обнаруживаем, что она целиком зависит от свободы других людей и что свобода других зависит от нашей свободы.

Конечно, свобода, как определение человека, не зависит от другого, но, как только начинается действие, я обязан желать вместе с моей свободой свободы других, я могу принимать в качестве цели мою свободу лишь в том случае, если поставлю своей целью также и свободу других. Следовательно, если с точки зрения полной аутентичности я признал, что человек — это существо, у которого существование предшествует сущности, что он есть существо свободное, которое может при различных обстоятельствах желать лишь своей свободы, я одновременно признал, что я могу желать и другим только свободы. Таким образом, во имя этой воли к свободе, предполагаемой самой свободой, я могу формулировать суждение о тех, кто стремится скрыть от себя полную беспричинность своего существования и свою полную свободу. Одних, скрывающих от себя свою полную свободу с помощью духа серьёзности или ссылок на детерминизм, я назову трусами. Других, пытающихся доказать, что их существование необходимо, хотя даже появление человека на Земле является случайностью, я назову сволочью. Но трусов или сволочь можно судить лишь с точки зрения строгой аутентичности. Поэтому, хотя содержание морали и меняется, определённая форма этой морали универсальна. Кант заявляет, что свобода желает самой себя и свободы других. Согласен. Но он полагает, что формальное и всеобщее достаточны для конституирования морали. Мы же, напротив, думаем, что слишком отвлечённые принципы терпят крах при определении действия. Рассмотрим ещё раз пример с этим учеником. Во имя чего, во имя какой великой максимы морали мог бы он, по-вашему, с полным спокойствием духа решиться покинуть мать или же остаться с ней. Об этом никак нельзя судить. Содержание всегда конкретно и, следовательно, непредсказуемо. Всегда имеет место изобретение. Важно только знать, делается ли данное изобретение во имя свободы.

Рассмотрим два конкретных примера. Вы увидите, в какой степени они согласуются друг с другом и в то же время различны. Возьмём «Мельницу на Флоссе». В этом произведении мы встречаем некую девушку по имени Мэгги Тулливер, которая является воплощением страсти и сознает это. Она влюблена в молодого человека — Стефана, который обручён с другой, ничем не примечательной девушкой. Эта Мэгги Тулливер, вместо того чтобы легкомысленно предпочесть своё собственное счастье, решает во имя человеческой солидарности пожертвовать собой и отказаться от любимого человека. Наоборот, Сансеверина в «Пармской обители», считая, что страсть составляет истинную ценность человека, заявила бы, что большая любовь стоит всех жертв, что её нужно предпочесть банальной супружеской любви, которая соединила бы Стефана и ту дурочку, на которой он собрался жениться. Она решила бы пожертвовать последней и добиться своего счастья. И, как показывает Стендаль, ради страсти она пожертвовала бы и собой, если того требует жизнь. Здесь перед нами две прямо противоположные морали. Но я полагаю, что они равноценны, ибо в обоих случаях целью является именно свобода. Вы можете представить себе две совершенно аналогичные по своим следствиям картины. Одна девушка предпочитает покорно отказаться от любви, другая — под влиянием полового влечения — предпочитает игнорировать прежние связи мужчины, которого любит. Внешне эти два случая напоминают только что описанные. И тем не менее они весьма от них отличаются. Сансеверина по своему отношению к жизни гораздо ближе к Мэгги Тулливер, чем к такой беззаботной алчности.

Таким образом, вы видите, что второе обвинение одновременно и истинно, и ложно. Выбирать можно все, что угодно, если речь идёт о свободе решать.

Третье возражение сводится к следующему: «Вы получаете одной рукой то, что даёте другой», то есть ваши ценности, в сущности, несерьёзны, поскольку вы их сами выбираете. На это я с глубоким прискорбием отвечу, что так оно и есть; но уж если я ликвидировал бога-отца, то должен же кто-нибудь изобретать ценности. Нужно принимать вещи такими, как они есть. И, кроме того, сказать, что мы изобретаем ценности, — значит утверждать лишь то, что жизнь не имеет априорного смысла. Пока вы не живете своей жизнью, она ничего собой не представляет, вы сами должны придать ей смысл, а ценность есть не что иное, как этот выбираемый вами смысл. Тем самым вы обнаруживаете, что есть возможность создать человеческое сообщество.

Меня упрекали за сам вопрос: является ли экзистенциализм гуманизмом. Мне говорили: «Ведь вы же писали в “Тошноте”, что гуманисты не правы, вы надсмеялись над определённым типом гуманизма, зачем теперь к нему возвращаться?» Действительно, слово «гуманизм» имеет два совершенно различных смысла. Под гуманизмом можно понимать теорию, которая рассматривает человека как цель и высшую ценность. Подобного рода гуманизм имеется у Кокто, например, в его рассказе «В 80 часов вокруг света», где один из героев, пролетая на самолёте над горами, восклицает: «Человек поразителен!» Это означает, что лично я, не принимавший участия в создании самолётов, могу воспользоваться плодами этих изобретений и что лично я — как человек — могу относить на свой счёт и ответственность, и почести за действия, совершенные другими людьми. Это означало бы, что мы можем оценивать человека по наиболее выдающимся действиям некоторых людей. Такой гуманизм абсурден, ибо только собака или лошадь могла бы дать общую характеристику человеку и заявить, что человек поразителен, чего они, кстати, вовсе не собираются делать, по крайней мере, насколько мне известно. Но нельзя признать, чтобы о человеке мог судить человек. Экзистенциализм освобождает его от всех суждений подобного рода. Экзистенциалист никогда не рассматривает человека как цель, так как человек всегда незавершён. И мы не обязаны думать, что есть какое-то человечество, которому можно поклоняться на манер Огюста Конта. Культ человечества приводит к замкнутому гуманизму Конта и — стоит сказать — к фашизму. Такой гуманизм нам не нужен.

Но гуманизм можно понимать и в другом смысле. Человек находится постоянно вне самого себя. Именно проектируя себя и теряя себя вовне, он существует как человек. С другой стороны, он может существовать, только преследуя трансцендентные цели. Будучи этим выходом за пределы, улавливая объекты лишь в связи с этим преодолением самого себя, он находится в сердцевине, в центре этого выхода за собственные пределы. Нет никакого другого мира, помимо человеческого мира, мира человеческой субъективности. Эта связь конституирующей человека трансцендентности (не в том смысле, в каком трансцендентен бог, а в смысле выхода за свои пределы) и субъективности — в том смысле, что человек не замкнут в себе, а всегда присутствует в человеческом мире, — и есть то, что мы называем экзистенциалистским гуманизмом. Это гуманизм, поскольку мы напоминаем человеку, что нет другого законодателя, кроме него самого, в заброшенности он будет решать свою судьбу; поскольку мы показываем, что реализовать себя по-человечески человек может не путём погружения в самого себя, но в поиске цели вовне, которой может быть освобождение или еще какое-нибудь конкретное самоосуществление.

Из этих рассуждений видно, что нет ничего несправедливее выдвинутых против нас возражений. Экзистенциализм — это не что иное, как попытка сделать все выводы из последовательного атеизма. Он вовсе не пытается ввергнуть человека в отчаяние. Но если отчаянием называть, как это делают христиане, всякое неверие, тогда именно первородное отчаяние — его исходный пункт. Экзистенциализм — не такой атеизм, который растрачивает себя на доказательства того, что бог не существует. Скорее он заявляет следующее: даже если бы бог существовал, это ничего бы не изменило. Такова наша точка зрения. Это не значит, что мы верим в существование бога, — просто суть дела не в том, существует ли бог. Человек должен обрести себя и убедиться, что ничто не может его спасти от себя самого, даже достоверное доказательство существования бога. В этом смысле экзистенциализм — это оптимизм, учение о действии. И только вследствие нечестности, путая своё собственное отчаяние с нашим, христиане могут называть нас отчаявшимися.

1946 г.

Источник: Сумерки богов. — М.: «Политиздат», 1989. С. 319–344.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Похожие статьи

Экзистенциализм: определение — представители — основные идеи

Экзистенциализм (от лат. exsistentia — «существование») — философское течение, а также направление в литературе, возникшие в начале 19 века, которые уделяют внимание существованию человека, его одиночеству и оторванности, поискам его «Я» и смысла жизни, который выражался бы в полной свободе от внешнего окружения и в свободе выбора.

Датский философ Сёрен Кьеркегор (в России его фамилия переводится также как Киргегард) считается первым философом, кто высказывал экзистенциональные идеи. Сам термин экзистенциализм был введён немецким философом Фрицем Хайнеманом в 1929 году.

Экзистенция (лат. exsistentia — «существование») — понятие в философии, обозначающее бытиё конкретного человека, существование, в процессе которого человек становится неповторимой личностью.

Основные идеи экзистенциализма:

  • в центре находится существование каждого конкретного человека, его «Я»;
  • внешняя жизнь человека и окружающая его среда не важны, важно лишь его внутреннее бытиё;
  • пессимистичный способ восприятия мира: жизнь представляется трагичной и бессмысленной;
  • человек свободен в своём выборе;
  • у жизни нет цели, то, что важно, — это само существование, бытиё;
  • отрицание науки.

Эти идеи поддерживаются представителями буржуазии. Экзистенциалисты имеют различные политические, социальные и религиозные взгляды. Но схожи они тем, что важнейшими эмоциями человека считают отрицательные эмоции: страдание, страх, озабоченность и другие.

Экзистенциальные проблемы

Экзистенциальные проблемы или экзистенциальный кризис — это состояние, которое появляется у человека, когда он не может понять, в чём смысл его жизни, в чём её ценность и для чего он живёт. Как правило, такими вопросами задаются люди, которые живут в развитых странах. Потому что их основные потребности уже удовлетворены и борьба за выживание окончена.

Например:

  • «В чём смысл строить отношения, если все люди умирают в одиночку?»
  • «Какова цель моей жизни?»
  • «Какой смысл того, чем я занимаюсь, если меня скоро забудут?»
  • «Как понять, что то, что я делаю, — хорошо?»

Цели экзистенциализма

Экзистенциализм уделяет большое внимание образованию человека. В частности, образование должно подготовить ребёнка к жизни. А именно:

  • научить его распознавать своё истинное «Я». Французский философ Жан-Поль Сартр говорил, что есть «Я», которым мы являемся в определённый момент, потому что существуем, и есть «Я», которым мы становимся, потому что работаем над собой;
  • помочь ему самореализоваться. Для самореализации очень важно понимать себя, свои эмоции;
  • подготовить его к трагедиям в жизни. А именно принять факт своей будущей смерти и научиться наслаждаться жизнью;
  • научить принимать собственные решения; объяснить, что человек свободен в своём выборе;
  • помочь ему социально приспособиться. Экзистенциализм учит, что в первую очередь под социальной адаптацией понимается умение ценить не только свою свободу, но и свободу других людей;
  • помочь ребёнку развить в себе уникальные черты характера;
  • привить ему чувство ответственности. Экзистенциалисты уверены, что человек сам делает свой выбор и сам же за него отвечает.

История экзистенциализма

Основоположником экзистенциализма считается датский философ Сёрен Кьеркегор. Ещё в первой половине 19 века философ высказывал близкие экзистенциализму идеи.

Помимо работ Кьеркегора, экзистенциалисты также черпали вдохновение из трудов таких учёных-философов, как Фридрих Ницше, Зигмунд Фрейд, Эдмунд Гуссерль, Освальд Шпенглер, Анри Бергсон, Георг Зиммель и др.

Неслучайно понятие экзистенциализма ввёл именно немецкий философ Хайнеман в 1929 году. Атмосфера в Германской империи после Первой мировой войны служила хорошей почвой для расцвета отрицательных эмоций: никчёмность жизни, покинутость, страх, одиночество.

Личность в экзистенциализме

Человек свободен в выборе и сам определяет своё поведение. Всё, что не относится к внутреннему «Я» человека, не имеет значения, весь мир крутится, потому что существует человек. Существование человека очищено от социальных условностей.

Люди отчуждены друг от друга. Экзистенциалисты понимают, что взаимоотношения между людьми невозможно устранить, но отношения считаются побегом от своего «Я», они истощают внутренний мир человека. А природа — это что-то инородное, не относящееся к внутреннему миру личности.

Сторонники теории не верят, что природа создаёт человека таким, какой он есть. Они считают, что сущность человека не предопределена, не даётся ему заранее и вообще отсутствует. Человек сам выбирает свою сущность и естество.

Представители экзистенциализма

Философы-экзистенциалисты:

  • Сёрен Кьеркегор;
  • Фридрих Ницше;
  • Зигмунд Фрейд;
  • Эдмунд Гуссерль;
  • Мартин Хайдеггер;
  • Карл Ясперс;
  • Освальд Шпенглер;
  • Анри Бергсон;
  • Георг Зиммель;
  • Николай Александрович Бердяев;
  • Лев Исаакович Шестов.

Писатели-экзистенциалисты:

  • Жан-Поль Сартр;
  • Альберт Камю;
  • Габриэль Марсель;
  • Симона де Бовуар.

В книгах данных авторов присутствуют идеи экзистенциализма. Они воспевают такие экзистенциальные понятия, как отчуждение, одиночество, свободу, абсурд, страх, пустоту.

Считается, что экзистенциалисты находили в романах Фёдора Достоевского, Франца Кафки и Генрика Ибсена зачатки своих идей. Известно, что Жан-Поль Сартр и Ницше, прочитав произведение Фёдора Достоевского «Братья Карамазовы», затем цитировали рассуждения Ивана Карамазова о Боге, в частности его взгляд, что, если Бога нет, всё дозволено.

Экзистенциализм Кьеркегора

Сёрен Кьеркегор

Кьеркегор утверждал, что постигнуть существование с помощью его осмысления невозможно. Можно только испытать его на опыте, то есть прожить. По мнению философа, каждый человек имеет своё внутреннее «Я», которое нельзя понять из внешнего окружения. Человек может понять кто он и реализовать свою экзистенцию только бессознательно, отвлёкшись от всего внешнего.

Экзистенциализм Ницше

Фридрих Ницше

По мнению Ницше, Бога больше нет, человек может рассчитывать только на собственную волю. Причём воля должна быть именно к власти, в этом состоит сущность человека. Философ считал, что внутреннее «Я» человека — это его инстинкты. Экзистенциализм Ницше тесно связан с нигилизмом.

Нигилизм

(От лат. nihil — «ничто») философское понятие, введённое Ницше, связанное с обесцениванием ценностей, бессмысленностью жизни и отсутствием чего-то постоянного и неизменного.

Экзистенциализм Гуссерля

Эдмунд Гуссерль

Гуссерль отрицал важность внешнего окружения, реальный мир. Есть только реальность конкретного человека, которая может быть понята, опираясь на собственные ощущения и впечатления.

Гуссерль писал о «чистом сознании» человека, которое существует независимо от человека, хоть и находится в нём. Такое сознание приводит к «идеальному бытию», которое невозможно познать опытным путём или путём осмысления — одним лишь созерцанием.

Экзистенциализм Сартра

Жан-Поль Сартр

Сартр превыше всего ставит индивидуальность каждого человека. При этом субъективность человека первична, она формирует то, чем человек является, его сущность. Философ считал, что человек самостоятельно делает свой выбор и становится кем-то. У человека нет заложенной в нём кем-то или чем-то (природой или обществом) сущности, он свободен принимать решения и определять свою сущность.

Экзистенциализм и религия

Среди экзистенциалистов есть и атеисты (Жан-Поль Сартр, Фридрих Ницше), и католики (Габриэль Оноре Марсель), и протестанты (Карл Ясперс).

При этом экзистенциализм и религия не направлены против друг друга. Экзистенциалисты считают, что вера — нелепое понятие, но всё же полагают, что она имеет важное значение для познания истины.

Атеистический экзистенциализм

Атеисты-экзистенциалисты критикуют религию. По их мнению, происхождение человека необъяснимо. Но человек свободен в выборе своего существования и своей сущности. Его существование не предопределено никакой высшей силой.

Экзистенциалисты уверены, что мир враждебен по отношению к человеку, поэтому нужно отрешиться от него, от всего внешнего окружения и обратиться внутрь себя. Человек начинает испытывать страх (Angst) от чувства одиночества, оторванности от мира, безразличности ко всему происходящему. Этот страх, в отличие от боязни (furcht), не возникает из-за чего-то конкретного. Он овладевает человеком полностью. Жизнь, по мнению философов, лишена смысла, а существование — цели.

Религиозный экзистенциализм

Религиозные экзистенциалисты считают, что для подлинной жизни необходимо установить связь с богом. Они согласны с идеей атеистов-экзистенциалистов, что мир враждебен, но уверены, что когда человеком овладевает страх, в этот момент человек обращается внутрь себя и пытается найти Бога внутри себя. При этом именно Бог повелевает человеку, как тот должен жить.

«Позитивный» экзистенциализм

В 1951 году Ватикан обвинил экзистенциализм в излишнем пессимизме. После чего католические экзистенциалисты создали новое направление — «позитивный» экзистенциализм. Среди представителей этого направления были Никола Аббаньяно, Эрриго Пачи, Армандо Ведальди. Философы основывают свои взгляды на религии, мотивируя это схожестью последней с философией.

По мнению последователей «позитивного» экзистенциализма, у человека есть много возможностей. Он не даёт человеку замкнуться в себе и отсоединиться от всего мира. Они утверждают, что у человека всегда есть возможность найти свой истинный путь в жизни, несмотря на неудачи и страдания.

Смотрите также значение Религия.

Трансценденция

Трансценденция (от лат. transcendere — «переступать») — термин в философии, означает перемещение из одной области в другую, как правило, из реальной и земной в потустороннюю.

У экзистенциалистов есть много определений слова «трансценденция». По мнению одних, трансценденция есть истинное бытиё. Необходимо в неудобном и недружественном мире, скованном социальными условностями, найти способ существовать истинно. Религиозные экзистенциалисты считают, что достичь такого подлинного бытия можно только с помощью трансценденции, т. е. контакта с Богом.

По мнению других философов, трансценденция — это выход сознания человека за его границы; ситуация, при которой сознание перемещается из настоящего в будущее.

Смотрите также значение Философии.

Особенности жанра экзистенциалистского романа в английской литературе Текст научной статьи по специальности «Философия, этика, религиоведение»

ВЕСТНИК ПЕРМСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

2011 Философия. Психология. Социология Выпуск 2 (6)

УДК 82-1/9: 82(091): 821

ОСОБЕННОСТИ ЖАНРА ЭКЗИСТЕНЦИАЛИСТСКОГО РОМАНА В

АНГЛИЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Х.И. Алиева

Статья посвящена особенностям жанра экзистенциалистского романа в английской литературе. Главный представитель этого направления — писатель и философ Колин Уилсон говорит о новом понимании свободы, которая состоит в расширении и углублении сознания различными методами психоанализа, психотерапии и размышления.

Ключевые слова: экзистенциализм; писатель; книга; роман; философия.

Экзистенциализм (от лат. exsistentia — существование), философия существования, — направление в философии XX в., рассматривающее человека как уникальное духовное существо, способное к выбору собственной судьбы. Пессимистические мотивы, характеризующие человеческое существование (пессимистический экзистенциализм), преобладают, потому что экзистенциалисты разрабатывали свои учения в эпоху крупных исторических потрясений после Первой мировой войны и Второй мировой войны. Одной из важных тем в философии существования является тема человеческой коммуникации, взаимообщения или интерсубъективности. Человек в экзистенциализме изначально выступает как социальное существо. В отчужденном бытии, например в толпе, в массе, каждый поступает так, как поступают остальные, следуя моде, установившимся схемам общения, обычаям, привычкам. Проблема человека, стоящая в основе философии экзистенциализма, во все времена была одной из основных проблем художественной литературы. С изменением общества меняется и роль человека в нем, что тотчас находит своё отражение в художественном мышлении. В связи с тем, что в 50-е гг. ХХ в. общество перешло на новый этап (в системе общественно-экономических отношений), проблеме человека стало уделяться пристальное внимание. Существование в ху-

дожественном сознании эпичности, производственная тема, событийность сменились описанием духовного и эмоционального мира человека. Расширение роли человека еще больше усиливает его роль и обуславливает отражение на этом новом этапе развития общества человеческих отношений и характеров. Все художественные поиски направлялись на отображение в образе человека жизненно важных проблем: новые условия требовали изображать не только положительные качества человека, но и его внутренний мир и особенности характера. Человеческий характер в целом отражен со всеми положительными и отрицательными качествами, поскольку во всех обществах главной целью человеческого существования является не только и не столько стремление к бытию, но и к обретению свободы (личной и общественной) и тем самым к самоформированию. Не случайно, что основой системы философии экзистенциализма являлся человек. Экзистенциалисты ищут ответ на вопрос «что есть человек?» и по-своему определяют, какое место в мире он занимает.

Во многом бессмысленная гибель миллионов людей на полях сражений и другие трагедии ХХ в., конечно, отразились на таком мировоззрении. Однако надо отметить, что в 60-х гг. в Англии появился и оптимистический вариант экзистенциализма. Один из главных представи-

Алиева Хураман Ильгар — старший преподаватель кафедры «Литература зарубежных стран», Азербайджанский университет языков, Баку; e-mail: [email protected]

телей — писатель и философ Колин Уилсон считает философию Хайдеггера нигилистической и пессимистической и поэтому не имеющей будущего.

К.Уилсон говорит о новом понимании свободы, которая состоит в расширении и углублении сознания путем различных методов психоанализа, психотерапии и медитации. Уилсон написал шеститомную работу «Посторонний». Посторонний — прототип нового человека с развитым интеллектом, контактирующего со сферой подсознательного как источником космической энергии. Герой Уилсона занят поиском и осуществлением смысла человеческого бытия. Сам К. Уилсон заявляет, что развивает оптимистический вариант экзистенциализма.

Экзистенциалисты не просто описывают факты, но явно выражают протест против массовой, бульварной культуры. Тем не менее характерно, что, выступая против массовой культуры, сам экзистенциализм стал впоследствии модой и элементом той же самой массовой культуры (Ж. П.Сартр, С.де Бовуар, А.Камю). Значительно шире, хронологически и географически, распространены умонастроения экзистенциалистского толка, помимо французской (А. Мальро, Б. Виан, отчасти Ж. Ануй), американской (Н. Мейлер, Дж. Болдуин), английской (А.Мердок, У.Голдинг, К.Уилсон), японской (Кобо Абэ), и в других литературах. Зачастую, однако, причастность к экзистенциализму отвергается самими писателями, что делает его границы зыбкими, а отнесение к нему тех или иных имен спорным.

Предельная напряженность переживания кризиса цивилизации ХХ в. как невозместимого износа в ней всех духовных смыслов ценностей; тщетные намерения преодолеть трагизм «человеческого удела», перестраивая изнутри миросозерцательные установки самой личности, нравственно «выпавшей» из привычного социума и покинутой в одиночестве среди враждебности сущего, — все эти признаки, особенно выпукло обозначающиеся в экзистенциализме, побуждают усматривать перекличку с ним всякий раз, когда произведения крупных мастеров слова обнаруживают сходное звучание независимо от возникновения на той же духовно-исторической почве. Экзистенциалисты стремились достигнуть ясности относительно безнадежной неясности мира. Понятно,

что подобная «ясность» обуславливает зашифровку того, что не понятно, зато пережито самой личностью, в зримых «иероглифах» — мифологемах, сопрягающих предельную осязаемость деталей с фантастичностью целого и либо заимствованных у древних («Мухи» Сартра, «Антигона» Ануя), либо придуманных заново («Чума» Камю, «Повелитель мух» Голдинга, «Женщина в песках» Кобо Абэ). Идейные истоки экзистенциализма — философия жизни, феноменология Гуссерля, религиозно-мистическое учение Кьеркегора. Именно С.Кьеркегор впервые сформировал понятие «экзистенция». Экзистенция — способ бытия человеческой личности. Согласно представителям философии существование экзистенции, представляет собой то центральное ядро человеческого «Я», благодаря которому «Я» выступает не просто как нечто всеобщее (общечеловеческое), а именно как конкретная неповторимая личность.

Экзистенция — это не сущность человека, ибо последняя означает нечто определенное, заранее данное, а напротив, — «открытая возможность». Вместе с тем Кьеркетор обращал пристальное внимание на неустойчивость человеческого бытия, его обреченность на смерть, фиксируя это в понятии «страх», «сомнение», «трепет». Чрезвычайно сложная и полная противоречий человеческая жизнь не поддается, по мнению экзистенциалистов, определению усилиями рассудка.

Крупнейшим экзистенциалистским романом Уилсона был и остается роман «Паразиты сознания» (1967), вышедший незадолго до «Философского камня». По форме это произведение можно причислить к жанру научной фантастики: именно так и воспринимают книгу до сих пор многие ее читатели. Вместе с тем значение «Паразитов сознания» выходит далеко за пределы этого вида литературы, хотя Уилсон и пользовался его приемами и структурами. Приемы и мотивы научной фантастики не могут затушевать глубокий философский смысл изображаемого в этом непростом и насыщенном произведении.

В сложной ткани романа, действие которого происходит на рубеже XX и XXI столетий, главная тема — борьба археолога Остина и группы высокопросвещенных и смелых ученых с загадочными существами, проникающими в мозг человека, паразитирующими на нем и до-

Х.И. Алиева

водящими сотни людей до самоубийств, причина которых никому не понятна. «Паразиты» мирятся со всем застойным и рутинным, но преследуют тех, кто творчески и смело мыслит, они мешают человеку в его движении вперед, порождают страшное общественное зло, разрушительные войны и, в конечном итоге, преждевременную смерть людей. Понятно, что «паразиты» — лишь символические существа. Борьба с ними рисуется как необыкновенно трудная, почти невозможная для людей слабых. Победить вампиров человеку очень трудно, поскольку он находится под сокрушительной властью инерции, умственной лени и непреодолимой привычки: «Когда наш мозг «свеж», не охвачен сонливостью и полон активности, сила его огромна. Но сила эта ослабевает, когда человек попадает под власть ежедневной рутины. Впервые мысль о создании романа о силах, мешающих человеку «парить в небе, подобно птице», появилась, когда Уилсон создавал «Введение в Новый экзистенциализм». Там он писал: «Может показаться, что существует какая-то таинственная сила, которая сдерживает человека, мешает ему полностью овладеть своими возможностями. Иногда, кажется, что внутри самого человека гнездятся невидимые существа, задача которых — помешать ему ощутить свою свободу. Если бы человек мог полностью осознать наличие этого врага в своем собственном сознании и направить на него всю батарею своего внимания, вопрос был бы решен — началась бы новая ступень в эволюции человека — фаза подлинно человеческого».

«Человек — это целый континент, но его самосознание не больше, чем садовая полоска при доме», — излагает Уилсон сходные мысли уже в романе. «Это вызвано тем, — продолжает он, желая точнее передать свой замысел, — что человек почти целиком состоит из неосуществленных возможностей. Люди, которых называют великими, это те, у которых хватило мужества реализовать хотя бы некоторые из своих возможностей. Так называемый «средний человек» слишком робок, чтобы сделать попытку себя проявить. Он предпочитает уют садовой полоски при доме».

Познать мир и себя — главная задача человека, и она осуществима, подчеркивает Уилсон: «Ведь главная беда в том, что мы все прикова-

ны к сегодняшнему дню. Мы поступаем как машины, и наша свободная воля минимальна… у нас гораздо меньше силы воли, чем мы думаем. А не иметь воли — это не иметь свободы. Нами управляет привычка. Наше тело как робот, который выполняет то, что выполнял вчера или за последний миллион лет» [5. С.33].

Из всех этих размышлений писателя очевидно, что задача его — заставить читателя заглянуть в будущее, а будущее, в его понимании, — лучезарное существование людей, освобожденных от сил инерции, которые символизируют «паразиты сознания». Главная сила романа — в теме борьбы человека против собственной неполноценности, борьбы с обыденщиной и обывательщиной, убивающими в нем инициативу к деятельности, творческие порывы. Именно эта тема обеспечивает «Паразитам сознания» право на долгие годы жизни, определяет его значение по сравнению со многими другими произведениями писателя.

Философская концепция, которую К. Уилсон иллюстрирует на страницах этой книги, отмечена несомненным гуманизмом, верой в человека, его высокое предназначение во вселенной, в его безграничные возможности, прежде всего возможности мозга, и связанные с ними перспективы его дальнейшей эволюции. Оптимистический взгляд автора на историю человечества и смысл существования, его ми-роутверждающие установки противоречат философскому пессимизму и негативной концепции самоуничтожения человеческой цивилизации, получившее широкое распространение на Западе, особенно после второй мировой войны. Колин Уилсон писал о проблемах человеческого существования, имея в виду и человека ХХ века и человека вообще. Учитывая фактор среды, класса, исторического времени, писатель говорил о натуре человека и натуре как природе с точки зрения вневременности.

Писатель учитывает и сложность ситуации в послевоенном мире (на это указывает изображенный им вариант скатывания человечества к непосредственной угрозе термоядерного конфликта), и несовершенство человеческой природы. Писатель не признает неизбежности новой мировой войны, неотвратимости всеобщей гибели, делающей всю историю человечества бессмысленной прелюдией к тотальному концу, писатель верит в силы добра и прогрес-

са. Поскольку в романе речь идет о развитии человеческого сознания, естественно, что автор сосредоточивает внимание на духовной, интеллектуальной сфере жизни человека, т.е. в соответствии со своим замыслом делает идеальное, духовное главным предметом своего повествования и в известной мере пренебрегает материальной стороной жизни.

Писатель считает, что важнейшая задача человека — понять свою двойственность. У К. Уилсона основной силой, препятствующей нравственному прогрессу, выступает незнание человеком себя. Неспособность увидеть в себе и добро, и зло ведёт к отсутствию личной морали, нравственных критериев, идущих изнутри. Люди и сами оказываются жертвами неспособности понять собственную природу и вырастающую на её основе диалектику прогресса. Писатель считает, что человек ошибочно относится к миру природы, не зная собственной природы, из-за узости сознания. Критерием героя становится у Уилсона нравственная личность.

В своём романе «Паразиты сознания» писатель пишет: «… создавая роман, я стараюсь передать в нём всю глубину содержания, не упуская в то же время из виду необходимость развлекать читателя» [5. С.128]. Через глубокое чувство одиночества, отрешённости и отвер-

женности в этом мире хаоса и абсурда, к свободе личного выбора и ответственности за поступки себе подобных — таков путь К. Уилсона. Уилсон, прежде всего, шёл от Сартра и Камю, в переломные периоды переосмысливая свою концепцию, наполняясь новыми художественными идеями. В отличие от других писа-телей-экзистенциалистов, произведениям которых присущи пессимизм и скептицизм, К.Уилсон в последний период своего творчества пришёл к выводу, что возможности разума поистине безграничны, а, осваивая природу, человек завоёвывает и новые рубежи в собственном развитии.

Список литературы

1. Ивашева В.В. Современная английская литература. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1963. 123 с.

2. Корнилова Е.В. Современная художественная литература Англии. М.: Прогресс, 1960. 342 с.

3. Лега В.П. История философии. М.: Искусство, 1991. 355 с.

1. 4. Михайловский Л.Г., Засурский Я.Н. История

зарубежной литературы 20- го века. М.: Проспект, 2003. 544 с.

4. Уилсон К. Паразиты сознания. Киев: София, 1994. 320 с.

PECULIARITIES OF A GENRE OF EXISTENTIALISTIC NOVEL IN ENGLISH LITERATURE

Khuraman I. Aliyeva

Azerbaijan University of Languages, Baku

The article is devoted to the peculiarities of a genre of existentialistic novel in English literature. One of the main representatives was the writer and philosopher Colin Wilson. C. Wilson speaks about new understanding of freedom which consists of expansion and deepening of consciousness by various methods of psychoanalysis, psychotherapy and meditation.

Key words: existentialism; writer; book; novel; philosophy.

34. Экзистенциалистский тип философствования.

Экзистенциализм (лат. existetia — существование), или философия существования, — одно из наиболее влиятельных и распространенных направлений современной философии.

Наибольший отклик идеи «философии существования» нашли в кругах творческой интеллигенции — деятелей литературы, театра, кино и т.д. Представители экзистенциализма отказались от рассмотрения методологии науки, теории познания, природы искусства, морали, религии, глобальных философско-исторических конструкций. В центр внимания были поставлены смысложизненные проблемы отдельного индивида, личности: выбор жизненного пути, ответственность за поступки, отношение к жизни и смерти, достижение подлинной свободы и другие. Категории и понятия экзистенциализма многозначны и зачастую не переводимы на язык академической философии, ибо авторы, некоторые из них, являются крупными представителями литературы и искусства, активно используют художественные образы, аллегории, мифы и т.д.

Истоки экзистенциализма как особого учения проявляются в творчестве Серена Кьеркегора (1813-1855) — датского религиозного философа. Он впервые противопоставил гегельянской «системе» внутреннюю жизнь человека — «экзистенцию», которая непроницаема для мыслей и всегда ускользает от ее понимания с помощью абстракций. Отсюда делается вывод о принципиальной неприменимости научного метода в самопознании человека. Оно может осуществиться только лишь в результате перехода к «самому себе» как уникальному существу и отказа от предметного бытия — «неподлинного существования» человека.

Различают религиозный экзистенциализм (К.Ясперс, Г.Марсель, Н.А.Бердяев, Л.Шестов) и атеистический (М.Хайдеггер, Ж.П.Сартр, А.Камю).

Центральным понятием учения является экзистенция — человеческое существование как нерасчлененная целостность объекта и субъекта. Основными проявлениями человеческого существования (модусами) выступают: страх, забота, решимость, любовь, совесть и другие. Человек интуитивно улавливает, прозревает экзистенцию как корень своего существования только в критические моменты жизни (страх, отчаяние, другие «пограничные ситуации»). Постигая себя как экзистенцию, личность обретает свободу, которая есть выбор самой себя, своей сущности. Выбор свободы накладывает на индивида ответственность за все происходящее в мире.

В работах немецких философов Мартина Хайдеггера (1889-1976) и Карла Ясперса (1883-1969) экзистенциализм окончательно оформился как философское учение.

В сочинении «Бытие и время» М.Хайдеггер ставит вопрос о смысле бытия, существенной характеристикой которого выступает время. Основу человеческого существования составляет его конечность, временность; поэтому понимание времени есть понимание бытия.

Причину «неподлинного» понимания бытия Хайдеггер видит в абсолютизации одного из моментов времени — настоящего (вульгарное время). Настоящее — это обреченность вещая, а вещи заслоняют человека от его экзистенции и он становится вещью наряду с другими. Сосредоточенность на будущем дает личности подлинное существование, ибо он осознает свою конечность, направленность к смерти. Экзистенция аутична с будущим.

К.Ясперс определял свои философские труды, среди которых наиболее известные — «Истоки истории и ее цель», «Духовная ситуация времени», «Философская вера» и другие, как философствование, подчеркивая этим постоянную принципиальную незавершенность поиска истины, открытость интеллектуальной деятельности. Вере в религиозные и другие догматы противопоставляет «философскую веру» как следованию бесконечному развертыванию жизни. К.Ясперс приводит слова одного глупца, обращенные к Конфуцию: ² Вот человек, который знает, что дело у него не выходит, и все-таки продолжает свое». Эти слова метко затрагивают всякое окостеневшее, конечное знание, но не затрагивают глубокой истины философской веры.

Итогом развития философских идей К.Ясперса явилась концепция «коммуникации», связи между людьми, «соотнесенность экзистенций». Развивал учение о всемирном единстве человечества, основанием которого является «осевое время» (800-200 гг. до н.э.). Именно в этот период одновременно и независимо на Западе и Востоке возникла философия как символ духовного единства человечества. Социальное, моральное, интеллектуальное зло проистекает из забвения и нарушения коммуникативных связей между людьми, народами и странами.

Проблема свободы — одна из главнейших проблем экзистенциализма. Особенно много страниц посвящено ей в трудах французских мыслителей Жана Поля Сартра (1905-1980) и Альбера Камю (1913-1960).

Свое понимание свободы Сартр раскрыл в «Бытие и ничто» — главном труде философского наследия.

Мир, согласно Сартру, — это «универсальное не то», полное отсутствие чего-либо, соответствующего человеческим ожиданиям, образам, понятиям. Быть реальным — значит оказываться чуждым сознанию, совершенно случайным, а в пределе — абсурдным. Сознание, поскольку оно пытается мыслить мир, от начала и до конца иллюзорно. Между миром и сознанием человека непреодолимая пропасть; поэтому отрицается способность мира воздействовать на человека и определять его поступки. Тайна человеческого поведения состоит в его абсолютной необусловленности, спонтанности, индетеминизме. Поэтому с человека можно спрашивать за все, что он совершил, не делая никаких скидок на те или иные обстоятельства.

В чем же заключается свободное отношение к действительности? Сартр отказывает примирению с абсурдной действительностью и идеалом свободной деятельности видит нерассудительный, рискованный, авантюристический поступок. Безрассудство — это «праздник существования», реализация свободы индивида. Однако «проклятие» человека в том, что этот «экзистенциальный праздник» труднодоступен и даже недостижим.

А.Камю — яркий публицист и писатель, отводивший этическим проблемам центральное место в своем творчестве. Согласно Камю, опыт человеческого существования, завершающегося смертью, приводит мыслящую личность к открытию «абсурда» своего существования (конечная правда). Однако эта истина должна пробуждать в душе мужественное достоинство и стремление продолжать жить вопреки вселенскому «хаосу». Необходимость и постулаты нравственности обосновываются в концепции долга, основанного на заповедях христианского милосердия.

Экзистенциализм — Психологос

Экзистенция — (фр.existentialisme от лат. exsistentia — существование).

Родоначальником современной философии считается Рене Декарт, который, пытаясь найти абсолютную начальную точку всякого знания, описал сознание как зону очевидности, совершенно отсутствующую у материи, и тем самым разделил человека на две обособленные части: разум (сознание) — предмет философии, и тело (материя) — предмет наук. Дальнейшее развитие эта идея нашла в трудах Иммануила Канта, который провел непроходимую границу между познаваемыми и непознаваемыми ноуменами (объектами разума), отдавая приоритет первым, и объяснил, почему сознание и его априорные категории является необходимыми условиями возможности приобретения любого знания. Гегель пошел дальше своих предшественников и создал систему, основанную на универсальном разуме, в которой решающая роль принадлежит абсолютной идее, а конкретному человеку отводится незначительная роль. Схоластическая философия, в той степени, в какой она еще сохраняла жизнеспособность, была исключительно интеллектуалистичной и становилась все более рафинированной. К тому времени, когда появился экзистенциализм, философия была систематической, интеллектуалистичной, абсолютистской, безличной, формальной, абстрактной и объективной.

Кьеркегор полагал, что такая философия упускает из виду самые важные вопросы. Вместо создания очередной системы, он заявил, что истина заключена в человеческом существе. Он отстаивал приоритет индивидуумов перед системами и делал упор на процесс становления, а не на статичном проникновении в сущность бытия. Он считал свободу индивидуума более важной, нежели философскую необходимость, и у него хватило смелости для того, чтобы усомниться в верховенстве рациональности в человеческих поступках.

Кьеркегор был прежде всего религиозным мыслителем, а в философию те же самые темы ввел Хайдеггер, объединив прозрения Кьеркегора с некоторыми аспектами феноменологического метода Гуссерля; в результате возникла настоящая экзистенциальная философия, дающая реальный анализ важных философских проблем. Хотя подлинный экзистенциализм — сохраняя верность истокам — исключительно антисистематичен и представляет конкретный анализ тем на основе дневников, записных книжек, драматургии и художественной литературы, другое направление экзистенциализма тяготеет к несколько большей систематичности благодаря влиянию феноменологии, которая снабдила его методом обобщения конкретного опыта без его формализации и создала возможность научного изучения конкретного опыта.

Экзистенциализм оказал влияние на психиатрию и психологию благодаря своей способности постигать конкретный опыт. Проникновение экзистенциализма в психиатрию связано с именами Бинсвангера и Босса: оба имели психоаналитическую подготовку и находились под влиянием идей Хайдеггера.

Через психиатрию экзистенциализм проник и в психологию — преимущественно благодаря усилиям Ролло Мэя. В представлении экзистенциалистов, люди испытывают тревогу, страдают от сознания бессмысленности своего существования, от недостатка заботы о них, от одиночества и страха смерти. Что же касается академической психологии, то ее больше интересовали точные оценки и измерения, а также усовершенствование методов изучения проблем, лежащих преимущественно за пределами человеческого опыта. Это и послужило основой для объединения психологов-экзистенциалистов как с психологами-гуманистами, так и с некоторыми психологами, ориентированными на феноменологию, для создания «третьей силы в психологии» — альтернативы для тех исследователей, которым было тесно как в рамках бихевиоризма, так и в рамках психоанализа.

Главной программой экзистенциальной психологии стало придание жизненному опыту со всеми его сложностями и во всех его конкретных проявлениях статуса легитимного предмета изучения психологии. Для большинства экзистенциальных психологов соответствие требованиям, предъявляемым к ним реальными проблемами индивидуумов и обществава, гораздо важнее формальных критериев науки. Для экзистенциальных психологов важны поиски индивидуумом моральных​ ценностей, вопросы самоактуализации и препятствия на ее пути, развитие личной свободы, уверенность человека в добром отношении окружающих и его собственная забота о них, понимание индивидуумом высшего смысла жизни и способность справляться со стрессами и тяготами повседневной жизни в гармонизирующей манере. В конечном счете, экзистенциалисты полагают, что более адекватное понимание этих проблем возможно в контексте философии, считающей человеческие существа незавершенными, при безусловном понимании того, что люди должны пользоваться теми преимуществами, которые дает им эта незавершенность, и свободно самоактуализироваться во благо себе и другим.

Экзистенциализм — по ветвям / доктринам

Введение | Основные убеждения | История экзистенциализма | Критика экзистенциализма

Экзистенциализм — это философия , которая подчеркивает индивидуальное существование , свободу и выбор . Это точка зрения, согласно которой люди определяют свой собственный смысл жизни и пытаются принимать рациональные решения , несмотря на существование в иррациональной вселенной . Он фокусируется на вопросе человеческого существования и ощущении, что в основе существования нет цели или объяснения .Он утверждает, что, поскольку не существует никакого Бога или какой-либо другой трансцендентной силы , единственный способ противостоять этому ничто (и, следовательно, найти значение в жизни) состоит в том, чтобы охватить существование.

Таким образом, экзистенциализм считает, что люди полностью свободны и должны взять личную ответственность на себя (хотя с этой ответственностью приходит тревога , глубокое страдание или страх). Поэтому она подчеркивает действие , свободу и решение как основополагающие и считает, что единственный способ подняться над по существу абсурдным состоянием человечества (которое характеризуется страданием и неизбежной смертью ) — это осуществление нашей личной свободы и выбора (полный отказ от детерминизма).

Часто экзистенциализм как движение используется для описания тех, кто отказывается принадлежать к какой-либо школе мысли, отвергает адекватность какой-либо совокупности верований или систем, утверждая, что они поверхностны, академичны и далеки от жизни. . Хотя экзистенциализм имеет много общего с нигилизмом, экзистенциализм является скорее реакцией на традиционные философии, такие как рационализм, эмпиризм и позитивизм, которые стремятся открыть окончательный порядок и универсальный смысл в метафизических принципах или в структура наблюдаемого мира.Он утверждает, что люди на самом деле принимают решения, основываясь на том, что имеет для них значение , а не на том, что является рациональным .

Экзистенциализм возник вместе с философами XIX века Среном Кьеркегором и Фридрихом Ницше, хотя ни один из них не использовал термин в своей работе. В 1940-х и 1950-х годах французские экзистенциалисты, такие как Жан-Поль Сартр, Альбер Камю (1913–1960) и Симона де Бовуар (1908–1986), написали научные и художественные работы, которые популяризировали экзистенциальные темы , такие как страх, скука, отчуждение, абсурд, свобода, приверженность и ничто.

В отличие от Рена Декарта, верившего в первичность сознания , экзистенциалисты утверждают, что человек «заброшен» в конкретную, застарелую вселенную, которую нельзя «мыслить», а потому существование («бытие в мире») предшествует сознанию и является окончательной реальностью . Таким образом, существование предшествует сущности (сущность есть , означающая , которая может быть приписана жизни), вопреки традиционным философским воззрениям, восходящим к древним грекам.Как выразился Сартр: «Сначала [Человек] ничто. Только потом он будет чем-то, и он сам сделает то, чем он будет».

Кьеркегор рассматривал рациональность как механизм, который люди используют для противодействия своей экзистенциальной тревоге , своему страху быть в мире. Сартр рассматривал рациональность как форму «недобросовестности», попытку «я» наложить структуру на фундаментально иррациональный и случайный мир явлений ( «другой» ).Эта недобросовестность мешает нам найти смысл в свободе и ограничивает нас повседневным опытом.

Кьеркегор также подчеркивал, что люди должны выбирать свой собственный путь без помощи всеобщих, объективных стандартов . Далее Фридрих Ницше утверждал, что индивидуум должен решить, какие ситуации считать моральными ситуациями . Таким образом, большинство экзистенциалистов считают, что личный опыт и действие на основе собственных убеждений необходимы для достижения истины , и что понимание ситуации кем-то вовлеченным в эту ситуацию превосходит это отстраненный, объективный наблюдатель (аналогично концепции субъективизма).

Согласно Камю, когда стремление человека к порядку сталкивается с отсутствием порядка в реальном мире, результатом становится абсурд . Таким образом, люди являются субъектами безразличной, двусмысленной и абсурдной вселенной , в которой смысл не обеспечивается естественным порядком , а может быть создан (пусть даже временным и нестабильным) человеческими действиями и интерпретациями .

Экзистенциализм может быть атеистическим, теологическим (или теистическим) или агностическим.Некоторые экзистенциалисты, такие как Ницше, провозгласили, что «Бог умер» и что концепция Бога устарела . Другие, как Кьеркегор, были глубоко религиозны, даже если не чувствовали себя способными оправдать это. Важным фактором для экзистенциалистов является свобода выбора верить или не верить.

Темы экзистенциалистского типа появляются в ранних буддийских и христианских сочинениях (включая работы св. Августина и св.Фома Аквинский). В 17 веке Блез Паскаль предположил, что без Бога жизнь была бы бессмысленной, скучной и несчастной, как считали более поздние экзистенциалисты, хотя, в отличие от них, Паскаль видел в этом причину существования. Бога. Его почти современник Джон Локк отстаивал индивидуальную автономию и самоопределение , но в позитивном стремлении к либерализму и индивидуализму, а не в ответ на экзистенциалистский опыт.

Экзистенциализм в его узнаваемой в настоящее время форме был вдохновлен датским философом XIX века Среном Кьеркегором, немецкими философами Фридрихом Ницше, Мартином Хайдеггером, Карлом Ясперсом (1883 — 1969) и Эдмундом Гуссерлем, а также такими писателями, как русский Федор Достоевский (1821 — 1881) и чешский Франц Кафка (1883 — 1924). Можно утверждать, что Георг Вильгельм Фридрих Гегель и Артур Шопенгауэр также оказали важное влияние на развитие экзистенциализма, потому что философии Кьеркегора и Ницше были написаны в ответ или в оппозицию им.

Кьеркегор и Ницше, как и Паскаль до них, интересовались сокрытием бессмысленности жизни людей и использованием ими отвлекающих маневров, бегства от скуки . Однако, в отличие от Паскаля, они считали роль свободного выбора фундаментальных ценностей и убеждений важной в попытке изменить природу и идентичность выбирающего. В случае Кьеркегора получается «рыцарь веры» , который возлагает полную веру на себя и на Бога, как описано в его работе 1843 года «Страх и трепет» .В случае Ницше, «берменш» (или «Сверхчеловек» ) достигает превосходства и трансцендентности , не прибегая к «потусторонности» христианства, в его книгах 4 «Таким образом, 902 Говорит Заратустра» (1885) и «По ту сторону добра и зла» (1887).

Мартин Хайдеггер был важным ранним философом движения, особенно его влиятельная работа 1927 года «Бытие и время» , хотя сам он яростно отрицал, что является экзистенциалистом в сартровском смысле.Его обсуждение онтологии уходит своими корнями в анализ способа существования отдельных человеческих существ, а его анализ подлинности и беспокойства в современной культуре делает его во многом экзистенциалистом в обычном современном понимании.

Экзистенциализм достиг зрелости в середине 20-го века , в основном благодаря научным и художественным произведениям французских экзистенциалистов Жана-Поля Сартра, Альбера Камю (1913 — 1960) и Симоны де Бовуар5 (1908 — 1986). Морис Мерло-Понти (1908–1961) — еще один влиятельный и часто упускаемый из виду французский экзистенциалист того периода.

Сартр, пожалуй, самый известный , а также один из немногих, кто действительно принял прозвище «экзистенциалист». «Бытие и ничто» (1943) — его самое важное произведение, а его романы и пьесы, в том числе «Тошнота» (1938) и «Выхода нет (1944), помогли . популяризировать движение.

В «Мифе о Сизифе» (1942) Альбер Камю использует аналогию греческого мифа о Сизифе (который обречен на вечность катить камень в гору только для того, чтобы он катился к земле). каждый раз внизу), чтобы проиллюстрировать бессмысленность существования, но показывает, что Сизиф в конечном счете находит значение и цель в своей задаче, просто постоянно прилагая к ней себя.

Симона де Бовуар, видный экзистенциалист, проведшая большую часть жизни рядом с Сартром, писала о феминистской и экзистенциальной этике в своих работах, в том числе «Второй пол», (1949) и «Этика двусмысленности». (1947).

Хотя большинство считает Сартра выдающимся экзистенциалистом, важным и самостоятельным философом-новатором, другие менее впечатлены его вкладом. Сам Хайдеггер думал, что Сартр просто взял свою собственную работу и регрессировал ее обратно к субъектно-объектной ориентированной философии Декарта и Гуссерля, от которой Хайдеггер пытался освободить философию.Некоторые считают Мориса Мерло-Понти (1908–1961) лучшим экзистенциалистским философом, особенно за то, что он включил тело как наш способ существования в мире, а также за его более полный анализ восприятия (двух областей). в котором работа Хайдеггера часто рассматривается как несовершенная ).

Герберт Маркузе (1898 — 1979) критиковал экзистенциализм, особенно «Бытие и ничто» Сартра, за то, что проецировал некоторые черты жизни в современном угнетающем обществе (такие черты, как тревога и бессмысленность) на природу само существование .

Роджер Скратон (1944 — ) утверждал, что как хайдеггеровское понятие недобросовестности , так и сартровское понятие недобросовестности являются самопротиворечивыми , поскольку они отрицают любое универсальное моральное кредо, хотя и говорят об универсальном моральном кредо. понятия, как будто все обязаны их соблюдать .

Логические позитивисты, такие как А. Дж. Айер и Рудольф Карнап (1891 — 1970), утверждают, что экзистенциалисты часто путаются с глаголом «быть» (который бессмысленен, если используется без сказуемого) и со словом «ничто» (что является отрицанием существования и, следовательно, не может считаться относящимся к чему-то ).

Марксисты, особенно в послевоенной Франции, обнаружили, что экзистенциализм противоречит их солидарности человеческих существ и их теории экономического детерминизма . Далее они утверждали, что акцент экзистенциализма на индивидуальном выборе ведет к созерцанию , а не к действию, и что только буржуазия имеет роскошь сделать себя тем, чем она является, посредством своего выбора, поэтому они считали экзистенциализм буржуазным. философия .

Христианские критики жалуются , что экзистенциализм изображает человечество в наихудшем свете , упуская из виду достоинство и благодать , происходящие от того, что они созданы по образу Бога . Кроме того, согласно христианским критикам, экзистенциалисты не могут объяснить моральное измерение человеческой жизни и не имеют основы этической теории, если они отрицают, что люди связаны заповедями Бога .С другой стороны, некоторые комментаторы возражали против продолжающейся поддержки Кьеркегором христианства , несмотря на его неспособность эффективно оправдать его.

В более общих чертах, обычное использование псевдонимов в экзистенциалистских произведениях может создать впечатление, что авторы не желают владеть своими взглядами и путают философию с литературой .

Экзистенциалистский поворот 2020 года — Boston Review

Экзистенциалистские идеи получили заметное возвращение во время пандемии COVID-19: от часто упоминаемого романа Альбера Камю « Чума», « Поворот Фридриха Ницше к трагедии» и критики недобросовестности Симоны де Бовуар и Жан-Поля Сартра до «Карла» Джорджо Агамбена. Вдохновленные Шмиттом размышления о чрезвычайном положении и о том, чему Мишель де Монтень, Мартин Хайдеггер и Блез Паскаль могут научить нас противостоять смерти.

Экзистенциалистские идеи стали заметным возвращением во время пандемии COVID-19, от Камю, Сартра и де Бовуара до Хайдеггера и Паскаля.

Нитью, пронизывающей все эти призывы к экзистенциализму, является чувствительность к человеческой хрупкости, которая кажется особенно уместной в разгар глобальной пандемии и резких нарушений общественного порядка. Даже Юрген Хабермас, которого обычно не считают философом-экзистенциалистом, сказал в недавнем интервью, что у нас никогда не было столько знаний о нашем незнании и о необходимости действовать и жить в условиях неопределенности.Как описывает его писательница Ребекка Солнит:

.

Мы посередине и конца не видно. Мы ждем, что является одним из наименее любимых занятий большинства людей, когда это означает замечать, что вы поселились в неведении. Мы находимся в terra incognita, где мы и так всегда находимся, но обычно у нас это более мягкий случай, и мы можем делать свои заявления и спотыкаться.

В этом возрождении интереса к экзистенциализму нет ничего удивительного.Совокупность работ, которые мы сейчас считаем экзистенциалистскими, возникла в первой половине двадцатого века в раздираемых конфликтами Германии и Франции, где неопределенность пронизывала все сферы жизни общества. Его главными защитниками и единственными явными сторонниками были Бовуар и Сартр, снискавшие огромную популярность в послевоенной Франции. Они последовали за немецкими мыслителями-экзистенциалистами, такими как Хайдеггер, Карл Ясперс и Карл Барт, которые уже прославились в межвоенном Веймаре своими прочтениями Ницше и Сёрена Кьеркегора.Хотя их работы различались в деталях, все они разделяли тип мышления, который отвергал религиозные и политические догмы, выражал презрение к академической абстракции и сосредоточивался на конечности и абсурдности человеческого существования.

Экзистенциалисты двадцатого века разделяли тип мышления, отвергавший религиозные и политические догмы, презиравший академическую абстракцию и концентрировавшийся на конечности и абсурдности человеческого существования.

Тем не менее, хотя экзистенциализм зародился в современной Германии и Франции, экзистенциалистские взгляды на человеческий смысл формировали историю философии и религии на протяжении тысячелетий.Скептиков раннего Нового времени Монтень и Паскаль, хотя бы два примера, часто считают экзистенциалистами avant la lettre. И, как рассказывает Сара Бейкуэлл в , в экзистенциалистском кафе (2016) Сартр, размышляя о тревогах 1938 года, сравнил свое время с эллинистической Грецией, когда афиняне отвернулись от спокойных рассуждений аристотелевской науки к более личным и преобразующим думая о стоиках и эпикурейцах, «которые научили их жить».

Экзистенциализм прошлого века завоевал широкую популярность отчасти благодаря тому особому новому акценту, который он делал на идеях человеческой свободы.То, что Сартр называл «недобросовестностью», Хайдеггер — «недобросовестностью», а Ясперс — «жизнью в скорлупе»: каждое из них артикулирует форму отвлечения внимания, которая делает нас слепыми к нашей свободе. Одна из причин, по которой мы определяем себя и других на основе класса, религии, расы и национальности или даже детских влияний и подсознательных побуждений, заключается в том, чтобы получить контроль над случайностями мира и встроить себя в мириады способов, которыми люди потерпели неудачу и преуспели. в истории человечества. Но этот контроль иллюзорен и обманчив, настаивали экзистенциалисты.Это может быть заманчивым отвлечением от нашей собственной хрупкости, но в конечном итоге оно дает псевдосилу, которая подрывает нашу способность жить хорошо.

Вместо этого предложили обратную перспективу. Почему, недоумевали они, мы должны рассматривать экзистенциальную, политическую и эпистемологическую неопределенность как проблему, требующую решения? Учитывая нашу уязвимость, не должна ли сама беспочвенность стать основанием человеческого существования? Поколение спустя социолог Бруно Латур провокационно спросил, были ли мы когда-либо современными.Каждый по-своему экзистенциалисты поднимали похожий вопрос: были ли мы когда-либо уверены.

За последние несколько месяцев мы стали свидетелями широкого спектра реакций на новую глубокую волну социальной и личной неопределенности. С одной стороны, и по большей части, люди выразили стремление восстановить определенность. Мы могли бы обнаружить, что предпочитаем быть уверенными в будущем, каким бы мрачным оно ни было. Возможно, мы искали мишени для обвинения в страданиях, боли и безнадежности, которые нас окружают.С политической точки зрения, граждане обращаются к сильным лидерам за сдерживанием и контролем — явление, которое некоторые называют «авторитарным рефлексом». А вакуум неопределенности был заполнен теориями заговора, военной риторикой, отрицанием научных фактов и усилением мер наблюдения. С другой стороны, были также ответы, которые находят сдерживающее воздействие в признании незнания, в политических лидерах, которые выражают свою склонность к ошибкам, и в форме надежды, «неотделимой от неопределенности», поскольку она открывает критическое пространство для воображения и построения. будущее.Эти последние голоса были тише. Они принижают величие, месть и героическую победу и скептически относятся к обещанию контроля.

Писатели-экзистенциалисты дают нам представление о том, как мы могли бы представить себе пребывание в неведении — за пределами покорности или цинизма, и за пределами ложных обещаний спасения.

Где находится экзистенциализм в этом спектре? Может ли его поворот к неопределенности действительно научить нас чему-то о жизни в terra incognita? Экзистенциалисты не только определяют тревогу как наше «головокружение от свободы» (по словам Кьеркегора) — головокружительный эффект взгляда на случайную безграничность собственных возможностей как предпосылку для личностного роста, — но многие также предлагают размышления о чуме и эпидемиях. .Они используют эти термины метафорически, чтобы выявить связь между политическими кризисами и кризисами человеческого смысла. В момент, когда биологическая респираторная чума обнажает и усиливает системный расизм, который душит и душит жизни чернокожих, эта связь как нельзя более своевременна.

Однако ответы экзистенциалистов на человеческое головокружение также сильно различаются. Часто их представление о неуверенности заканчивается некоторой более высокой формой уверенности. Хайдеггер, например, прославлял трагического героя, решительно и решительно устремляющегося в бездну; Шмитт был напуган хаосом и поручился за политическую власть, контролирующую чрезвычайное положение; и Сартр прекрасно знал, кто его (изменчивые) враги.Однако взятые вместе, эти различные точки зрения поучительны. Они дают яркий комментарий к тому, как мы реагируем на неопределенность. В сочетании и со всеми их противоречиями они образуют разговор, который может дать нам представление о том, как мы могли бы представить себе пребывание в неведении — за пределами покорности или цинизма, и за пределами ложных обещаний спасения.

• • •

Интересный мыслитель, принявший участие в этой беседе, — Ханна Арендт. Она знала Хайдеггера и Ясперса лично, познакомилась с интеллектуальной жизнью Парижа, где жила с 1933 по 1941 год, и вскоре после этого покорила мир своей собственной версией политического экзистенциализма.В 1946 году, когда она боролась с непостижимыми сообщениями из Германии о нацистском терроре, от которого ей удалось спастись, Арендт опубликовала два эссе о том, что она считала потенциалом и проблемой немецкого и французского экзистенциалистского мышления. В частности, она задавалась вопросом, не выявляли ли экзистенциалисты силой источники неуверенности, которые только толкали их обратно «в прежнюю безопасность». Чтобы проиллюстрировать этот момент, она выбрала две пары контрастирующих фигур: Хайдеггер и Ясперс в своем первом эссе и Сартр и Камю во втором.

Мысль Хайдеггера, утверждала Арендт, была одновременно и утверждением беспочвенности человеческого существования — мира, который оставил нас без какой-либо уверенности в Боге или истине, — и попыткой избежать его. Перед лицом борьбы человека со смертностью Хайдеггер утверждал, что основным человеческим опытом является отчуждение, переживаемое как бездомность, тревога и всепроникающий страх смерти. Столкнуться лицом к лицу со своей смертностью — это единственный способ стать хозяевами своей судьбы и жить наполненной смыслом жизнью. Только если мы поймем, что наша жизнь конечна, и откажемся от стремления к вечности, мы сможем существовать во времени и быть подлинными.

Арендт задавалась вопросом, не выявляли ли экзистенциалисты силой источники неуверенности, которые только отбрасывали их «в прежнюю безопасность».

Как понимал это Хайдеггер, одна из основных причин, по которой люди не живут подлинной жизнью, заключается в том, что они систематически отвлекаются на бессмысленную болтовню церкви, науки и современной промышленности, которые служат для того, чтобы скрыть нашу фундаментальную смертность под покровом безличной жизни. Маску Хайдеггер назвал «они-ность» das Man .Этот сомнительный социальный клей можно уподобить заразному вирусу: он везде и нигде; в этом нет ничего определенного, но каждый из нас может стать его жертвой и принять в нем активное участие. Если я не буду осторожен, я не осознаю, как я соучастник своего собственного стирания, как das Man решает и отвечает за меня, как я становлюсь совершенно бездумным.

Противостоять этой силе означает принять вызов к моему подлинному я вопреки как моей тревоге, так и моей связи с теми, кто может увлечь меня на мелководье das Man .Философ «брошенности», таким образом, утверждал уравновешивающую «решительность», оставляя мало места для сомнения, общения или выражения вины. Известно, что Хайдеггер никогда публично не извинялся за свой нацизм. Для Арендт решительность Хайдеггера является симптомом перевернутой с ног на голову чувствительности к неопределенности. То, что начиналось как убедительное видение человеческого существования, олицетворявшее искусство мыслить против ложных удобств загробной жизни, постепенно было поглощено подавляющим мистицизмом — что само по себе является своего рода отвлечением — которое дарует иррациональную уверенность вне всякой болтовни и вне всякого размышления.Таким образом, в то время как современная техника и наука «не мыслит», полагал Хайдеггер, наша природная среда учит нас тому, как позволять бытию и сущему быть. Арендт предостерегала от лежащего в основе романтизма, который вдохновляет «ориентированное на природу суеверие», уводящее нас от размышлений к молчанию.

Пятнадцать лет спустя Арендт вернулась к проблеме мышления и его связи со злом в своем противоречивом отчете «Эйхман в Иерусалиме » (1963). Похоже, она вторила Хайдеггеру, сравнивая злодеяние нацистского офицера СС Отто Адольфа Эйхмана с легкомыслием бактерий.И все же у Арендт было больше общего с Ясперсом, которого она считала единственным экзистенциалистом, не отказавшимся от идеи Иммануила Канта о человеческой свободе и достоинстве. Вскоре после окончания войны в письме к Арендт Ясперс ввел понятие «банальности» для характеристики нацистских преступлений. Свободолюбивый публичный интеллектуал, резко поднявший вопрос о вине Германии после открытия университетов в 1945 году, также отверг представление о том, что нацистские преступления выражают формы радикального зла, разрушающие все законы.Вместо этого он сравнил их с тривиальными, но катастрофическими бактериями, которые «могут вызывать эпидемии, уничтожающие целые народы».

Для Арендт решительность Хайдеггера является симптомом перевернутой с ног на голову чувствительности к неопределенности. То, что начиналось как критика ложных удобств загробной жизни, было поглощено подавляющим мистицизмом.

Там, где Хайдеггер говорил о das Man как о стирании подлинной самости, Ясперс сопротивлялся дискурсу отчуждения.Он скептически относился к идее истинной самости, поскольку она подразумевает форму собственности на свою жизнь, которую он считал невозможной, бесполезной и разрушительной. Большая проблема заключается не в стирании самости, а в стирании неуверенности. Ясперс был убежден, что я могу нести ответственность за то, что я делаю, только потому, что я выбираю свободно, способами, несводимыми к социальным ценностям, силе принуждения или законам причинности природы. Я также не могу предсказать последствия своих действий, учитывая сложное устройство мира.Другими словами, основания моего выбора не могут быть полностью известны. Они остаются, говоря с Кантом, непостижимыми. Если бы наша жизнь не была глубоко обусловленной и уязвимой, и если бы последствия наших действий не были вне нашего контроля, мы не смогли бы испытать любовь, свободу или цель, и мы бы не знали, что значит нести ответственность за них.

Свобода в этом смысле — это не решительная приверженность себя, которую я постепенно открываю и осознаю, а переживание самости, которая одновременно указывает за пределы себя.Я могу быть свободным только потому, что я не всеведущ. И я не могу предвидеть свое будущее в этом мире, потому что считаю свою жизнь глубоко зависимой от других. Прежде чем легкомыслие может распространиться подобно эпидемии, люди активно выбирают бездумность, они активно притворяются, что знают то, чего не знают. И как только безмыслие распространяется, люди больше не верят, что у них когда-либо был выбор. Именно банальность, а не недостоверность скрывает этот активный выбор против неопределенности человеческой жизни. Следовательно, в отличие от Хайдеггера, концепция безмыслия Ясперса не уничтожает бытие; вместо этого он стирает основу свободы и ответственности, а именно неуверенность — тот факт, что я «не могу ни знать, ни создавать бытие» и что я никогда не могу быть вложен в мир, каким он будет, а только в мир, каким он мог бы быть.

• • •

Другим экзистенциалистом, считавшим, что неопределенность порождает, что ее нельзя победить, но необходимо принять, был Камю, который отверг то, что он считал светской теодицеей Сартра, его безбожным суждением о всеобщем страдании. Вместе с Бовуар Сартр отождествлял шаткие основы свободы с борьбой угнетенных. Он радикализировал Хайдеггера в борьбе за дело коммунизма в России (несмотря на зверства, совершенные при Сталине), за независимость Алжира от французского колониализма и различных социальных движений вплоть до протестов 1968 года.«Несчастные мира сего» Франца Фанона лучше всех знают, что значит быть «ничем, а значит, свободным», утверждал Сартр, и борьба с насильственными системами, которые идентифицируют людей как ничто, оправдывает насильственные средства. Камю задавался вопросом, как Сартр мог отвергать абсолютное знание, с одной стороны, и все же выбирать идеологические, часто несовместимые стороны, чтобы положить конец тому, что он определял как грехи истории.

Там, где Хайдеггер говорил о das Man как о стирании подлинной самости, Ясперс сопротивлялся дискурсу отчуждения.Большая проблема заключается не в стирании самости, а в стирании неуверенности.

Эта «обожествленная» версия истории уже проявилась в полной мере в 1943 году, когда Сартр выбрал метафору чумы для критики немецкой оккупации. Камю сделал то же самое в своем романе «Чума », опубликованном четыре года спустя. В отличие от критики Камю угнетения, символизируемого вспышкой чумы, Сартр не уподоблял Мухи какому-то естественному вирусу, который появляется без причины.Скорее, подобно Ясперсу и Арендт, он настаивал на человеческом выборе. Вера в то, что чума не может быть обусловлена ​​историческими и политическими обстоятельствами, делает естественной иерархию власти, которая для Сартра означала не что иное, как недобросовестную жизнь. Таким образом, герой Сартра Орест оказывается совершенно отличным от героя Камю Риэ. Орест бросает вызов недобросовестности горожан, сопротивляется как заманчивым обещаниям богов, так и общинным связям со своей семьей, и ему удается избавить себя от чумы.Он берет на себя груз вины один за всех и тем самым превращает страдание в смысл.

Напротив, преднамеренно заниженная версия героизма Камю предполагает, что мы никогда не сможем избавиться от чумы. Камю перешел от самоуверенных объятий победившего французского сопротивления через решительное сопротивление смертному приговору самым печально известным апологетам Виши к полному раскаяния скептицизму в отношении политики. Этот переход от уверенности к сомнению привел к эпистемическому смирению, которое исследовало бесконечный диапазон компромиссов, отрицаний и оправданий, которые ускользают от простой бинарной оппозиции и подчинения.В то время как Орест решительно отвергает метанарративы религии и традиции, Риэ учится терпеть неудачу и вводит позицию незнания. Он не может принять идею о том, что вирус — это наказание от Бога или что наука в конечном итоге спасет общество, и все же он следует научной практике как врач и воздерживается от полного опровержения религии. Он продолжает пытаться понять и мягко вовлекает своих сограждан в общее дело помощи больным, несмотря на риск заражения. В сущности, неуверенность для Камю — добродетель: она внушает солидарность и дружбу, делает возможным изгнание, когда просто нет положения, не замешанного в чуме.

По иронии судьбы, Арендт считала, что Ясперс — наименее известный из четырех сегодняшних — станет экзистенциалистом будущего.

Сартр правильно видел, что эта идея изгнания, представленная Тарру в Чума , выражает парадоксальную идею о том, что насилие одновременно неизбежно и неоправданно. Ответ Камю на этот парадокс — «взгляд из ниоткуда», — утверждал Сартр, — взгляд, который, как и его «Сизиф», по-прежнему обречен на осуждение и оставляет реальность нетронутой.Действительно, Камю пришел в отчаяние из-за эскалации конфликта в своей родной стране Алжире и фактически вызвал чуму на оба дома, борьбу за независимость и подавление французов. В конце концов, он активно предпочитал молчать. Политический реалист Раймон Арон хорошо уловил проблему, когда он признал, что Камю двигало стремление к состраданию и справедливости, но пришел к выводу, что его морализаторское молчание «не смогло подняться выше умонастроения благонамеренного колонизатора.

Ясно, что Вторая мировая война и жестокие конфликты, последовавшие вскоре после этого, радикализировали французских экзистенциалистов, но противоположным образом: в то время как Сартр утверждал, что у всех грязные руки, Камю придерживался иррациональной позиции, согласно которой разум и человеческое достоинство, несмотря на их бессмысленность, должны оставаться высшими ценностями. По мнению Арендт, у обоих было больше общего, чем они думали. Они разделяли нигилистическую героическую позу, которая вместе с Хайдеггером строит человеческий мир ex nihilo .Заменяя ничто бытием, они оставались частью самой традиционной онтологии, которую стремились преодолеть. По иронии судьбы, Арендт считала, что Ясперс — наименее известный из четырех сегодняшних — станет экзистенциалистом будущего, поскольку он был единственным, кто мог выразить неопределенность на языке, не впечатленном онтологической субстанцией, но все же способном связывать людей по всему миру. различия.

• • •

Все четыре точки зрения содержат богатые истории о том, как мы теряем и обретаем контроль.Одна повторяющаяся проблема, по-видимому, заключается в том, что над хрупкими основаниями сомнения, ошибочности и внимательности быстро начинают доминировать бинарные понятия субъективной и объективной истины, иррациональной и рациональной уверенности. В то время как причины для возврата к уверенности разнообразны по всем направлениям и временами уважительны или даже необходимы, поразительно, как мало мы слышим о конкретной реальности промежуточных зон человеческой жизни, существующих между бинарностями уверенности. Бовуар, вероятно, самая известная феминистка-экзистенциалистка двадцатого века, была особенно чувствительна к этим нечетким сферам, по крайней мере, до тех пор, пока она не отказалась от этого акцента на утонченности и не стала убежденной марксисткой в ​​​​конце 1940-х годов.В The Ethics of Ambiguity (1947) , она утверждала, что двусмысленность — это наше состояние. Наша задача не состоит в том, чтобы овладеть, романтизировать или избежать двусмысленности; вместо этого он должен строить отношения с ним и переводить его в культурную и институциональную реальность. Действительно, Бовуар предлагает продуктивную идею о том, что мы должны быть в состоянии потерять и получить контроль, поставить под сомнение прежние убеждения и найти новые ответы — что критическая жизнь также требует стабильности.

При всем феноменологическом богатстве и понимании жизни исключения, которые предлагает экзистенциализм, он мало что говорит о реальных контурах terra incognita, о том, как наша хрупкость может проявляться во времени и формировать конкретные институты, законы и ритуалы.

Экзистенциалисты знают, что как только момент кризиса миновал, обещания и обязательства легко теряют свою силу. Но при всем феноменологическом богатстве и понимании жизни исключения, которые предлагает экзистенциализм, он мало что говорит о реальных контурах terra incognita, о том, как наша хрупкость может проявляться во времени и формировать конкретные институты, законы и ритуалы.Какие политические условия и культурные обычаи позволяют выражать ошибочность? Как мы можем убедиться, что незащищенным платят достойно и что наши школы учат не только тому, как добиться успеха, но и тому, как потерпеть неудачу? В какой степени память связана с чувством вины? И почему политической борьбе с изменением климата не хватает более решительного отражения нашей хрупкости? Экзистенциализм редко сталкивается с подобными вопросами, но, отводя от них взгляд, он рискует увековечить легкомыслие, которое критикует.Экзистенциалистский разговор будущего должен будет серьезно отнестись к этим институциональным и практическим проблемам, чтобы построить общество, верное экзистенциализму свободы и неопределенности, о котором так энергично говорят.

Примечание автора. Автор хотел бы поблагодарить Дэниела Стейнмец-Дженкинса, Питера Гордона, Даррена На и Кевина Дуонга за содержательные обсуждения вопросов, поставленных в этом эссе.

Экзистенциализм — Философская энциклопедия Рутледж

7.Критика и перспективы

Экзистенциализм подвергался критике с разных точек зрения. Одна линия критики утверждает, что упор на индивидуальную свободу и отказ от абсолютов в экзистенциализме имеет тенденцию подрывать этику; предполагая, что повседневная жизнь «абсурдна», и отрицая существование фиксированных, обязательных принципов для оценки наших действий, экзистенциалисты продвигают взгляд на свободу «что угодно», что усугубляет нигилизм, уже присутствующий в современной жизни.Роман Камю «Незнакомец» (1942b), например, подвергся критике за прославление аморальных «беспричинных поступков» как способа утверждения собственной абсолютной свободы. В ответ сторонники экзистенциализма отмечали, что позиция, изображенная в произведении, вовсе не типична для экзистенциалистских воззрений, и что экзистенциалистский идеал свободы и его ощущение необходимости человеческой солидарности после «смерти Бога» отнюдь не подрывают этики, может стать очень хорошей основой для моральной точки зрения в современном мире (см. Экзистенциалистская этика).

Другие критики пытались показать, что основная картина реальности, предполагаемая экзистенциализмом, обязательно ведет к нигилизму. Ханс Йонас (1966) утверждает, что экзистенциализм, несмотря на свою общепризнанную цель преодоления картезианства, имеет тенденцию вводить новый вид дуализма с его резким различием между людьми (которые считаются абсолютно свободными центрами выбора и действия) и инертными, бессмысленное «бытие», которое люди могут интерпретировать и трансформировать по своему усмотрению. Эта крайняя оппозиция не только исключает животных из царства существ с внутренней ценностью, ее взгляд на людей как на брошенных в безразличную вселенную, кажется, дает нам свободу только за счет того, что мы не делаем ничего действительно достойного выбора.

Эта линия критики тесно связана с утверждением, сформулированным различными теоретиками постмодернизма, что экзистенциализм все еще находится в ловушке допущений гуманизма, точка зрения, которая теперь считается дискредитированной. Гуманизм в этом контексте означает точку зрения, центральную для современных философов от Декарта до Канта, о том, что человеческий субъект непосредственно присутствует в себе как центр мысли и действия, а остальную вселенную следует мыслить как совокупность вещей. под рукой, чтобы быть представленным и манипулируемым субъектом.Постмодернистские теоретики утверждают, что ряд интеллектуальных достижений последних двух столетий сделал невозможным принятие этой картины центральной роли субъекта. Семиотические теории Соссюра, например, показали, как язык имеет тенденцию работать за нашей спиной, контролируя наши мыслительные и речевые способности, а теория Фрейда показала, что за многими нашими сознательными мыслями и действиями стоят бессознательные побуждения и желания. Утверждается, что учитывая эти события, мы больше не можем принимать идею о том, что люди способны к самопрозрачности и самоопределению, которые, кажется, предполагают экзистенциалисты, такие как Сартр (см. Постмодернизм).

В ответ на это возражение можно указать, что большинство экзистенциалистов очень критически относятся к картезианской вере в прозрачность сознания для самого себя. Такие темы, как бытие-в-ситуации, «брошенность», воплощение и тайна, показывают, до какой степени многие экзистенциалисты думают о людях как о включенных в более широкий контекст, который они никогда не смогут полностью освоить или понять. Более того, экзистенциалистское описание людей как временных существ, чье «настоящее» всегда опосредовано тем, что проецируется в будущее и сохраняется из прошлого, подрывает любую картезианскую концепцию непосредственного присутствия «я» для себя в самосознании.Наконец, как утверждает Соня Крукс (1990), теоретики постмодернизма, похоже, наткнулись на стену в своих попытках «децентрировать субъект». Выявив всепроникающие фоновые структуры, которые влияют на мысли и действия субъектов, эти теоретики теперь затрудняются дать отчет о том виде критического мышления, которое они считают центральным для постмодернистской позиции. По мнению Крукса, экзистенциалисты могут многое предложить постмодернистской теории, сформулировав концепцию «ситуативной субъективности», которая заполнит этот пробел.

Неясно, что ждет в будущем экзистенциализм, понимаемый как философское течение. Многие идеи, которые так захватывающе звучали в Париже 1940-х годов, сейчас кажутся ужасно старомодными. Многие из наиболее жизнеспособных тем экзистенциализма были поглощены новыми философскими движениями, особенно герменевтикой с ее упором на людей как самоинтерпретирующих существ (см. Герменевтика). В то время как некоторые писатели-экзистенциалисты ушли со сцены, другие становились все более и более влиятельными (хотя и не всегда как экзистенциалисты).В последнее время произошел взрыв интереса к Хайдеггеру и Ницше, широко обсуждаются работы Кьеркегора, Сартра и Бовуара.

Независимо от того, будет ли экзистенциализм как таковой продолжать процветать, кажется, что всегда будет место для стиля критики общества и интереса к конкретным реалиям жизни, которые занимают центральное место в экзистенциалистской мысли. Будучи реактивным движением, экзистенциализм бросил вызов некритическим предположениям господствующей философии, а также самоуспокоенности повседневного социального существования.С более положительной стороны, он попытался противодействовать тенденции к потере себя в современной жизни, сформулировав видение последовательного, целенаправленного образа жизни, который обеспечил бы основу для осмысленных действий. Эти цели, безусловно, кажутся ценными, и вполне вероятно, что писатели-экзистенциалисты всегда будут вносить важный вклад в их реализацию.

определение экзистенциализма в The Free Dictionary

Философская история Сары Бейкуэлл «В экзистенциалистском кафе» разбита на 11 экранов информации; Мемуары Мишель Обамы «Становление» заполняют 13.Среди их тем — истина и воображение в Китае: противопоставление и примирение в традиции, воображаемое и реальное у Чжуан-цзы и Платона, воображение за пределами западного разума, образы меня в ролях, которыми я живу: экзистенциалистский вклад в конфуцианскую ролевую этику, и между истиной и утопией: философия в Северной Америке и сужение социально-политического воображения. предполагать некоторое предварительное знание Дилберта и его мира, но использовать это знание в удовлетворительных интеллектуальных направлениях, связывающих Дилберта с современной жизнью, временами и философскими исследованиями.Какой французский экзистенциалист написал романы «Посторонний», «Чума» и «Бунтарь»?Новелла «Записки из подполья» считается одним из первых экзистенциалистских романов в истории.Нью-Йорк: описание терроризма как «экзистенциалистской опасности» для человечества, Индия, суббота задавался вопросом, как международное сообщество будет бороться с угрозой, если Совет Безопасности ООН не сможет договориться о включении террористов в список. NYT Syndicate AT THE EXISTENTIALIST CAF’c9: свобода, бытие и абрикосовые коктейли. История Сары Бейкуэлл Бейкуэлл, одна из 10 книг Book Review. «Лучшие книги 2016 года» представляет собой коллективную биографию полудюжины выдающихся философов-экзистенциалистов, включая Хайдеггера, Сартра и де Бовуара.Сара Бэйкуэлл отдает дань уважения некоторым из величайших мыслителей современности в интригующей научно-популярной книге «В экзистенциалистском кафе» (Other Press, $17,95, 464 страницы, ISBN 97815892). Нынешняя ситуация представляет собой экзистенциалистскую угрозу, поскольку ослабленная Великобритания мало что рычаги воздействия в переговорах по Брекситу. В экзистенциалистском кафе: свобода, бытие и абрикосовые коктейли Кроме того, анализ литературного текста также проложит путь будущим читателям к тому, чтобы увидеть экзистенциалистские тексты в более ярком свете.В экзистенциалистском кафе: свобода, бытие и абрикосовые коктейли, Сара Бейкуэлл.

Можем ли мы заново изобрести себя? Экзистенциалистский взгляд » IAI TV

В известной лекции Жан-Поля Сартра «Экзистенциализм — это гуманизм» он писал, что ни одно место в мире не предопределено и что вы — это то, что вы делаете из себя. Итак, на первый взгляд может показаться, что экзистенциалистский ответ на вопрос «можем ли мы заново изобретать себя?» — «да» — на самом деле мы никогда не перестанем изобретать себя заново.

Но «изобретать себя заново» подразумевает, что у нас есть «я», которое можно изобретать заново, и что у нас есть возможность изобретать его заново — и не все экзистенциалисты соглашались с истинностью этих утверждений.

В ранней философии Сартр отрицал существование самости как объединяющей структуры сознания. Он утверждал, что Декарт (а за ним Кант и Гуссерль) не смог провести важное различие между двумя формами сознания: рефлексивным и дорефлексивным. Знаменитое высказывание Декарта: «Я мыслю, следовательно, существую».Но в «Трансцендентность Эго» Сартр возражал, что «сознание, говорящее «я мыслю», — это как раз не то сознание, которое мыслит». «Я», говорящее «я думаю», возникает только с отражением.

___

«Для Сартра ваша личность постоянно находится под вопросом».

___

Читая эту статью, вы запоминаете слова, которые видите, и следите за их последовательностью, чтобы понять, что они передают. Вы можете осознавать и другие вещи, например звуки вокруг вас или температуру воздуха.Но Сартр сказал бы, что никакое «я» не обитает в вашем сознании до тех пор, пока вы не задумаетесь о своей деятельности и не увидите ее как свою — например, сказав кому-нибудь, что вы сегодня читали статью об экзистенциализме или что вас отвлекли шум или жара.

Это различие важно для Сартра, потому что «я» возникает на шаге к рефлексии. В то время как Аристотель определял идентичность как «факт, что вещь есть сама по себе», для Сартра ваше «я» (как объект, который вы можете рассматривать с помощью вопросов типа «кто я?») предполагает ваше сознание, и ваша идентичность постоянно находится под вопросом.«Существование предшествует сущности», потому что мы постоянно изобретаем себя посредством действия.

На вопрос: «Почему вы делаете то, что делаете?», многие люди обращаются к мотивам, основаниям или причинам как к объяснительным предпосылкам своих действий. Некоторые объяснения ситуативны, а некоторые носят личный характер: например, «она пошла на пробежку, потому что готовится к гонке» или «он сохранил мой секрет, потому что ему можно доверять». Человеческое действие часто интерпретируется как ответ на косвенные требования или выражение личной идентичности.Но Сартр находит оба эти способа мышления неудовлетворительными и отсталыми. По его мнению, именно 90 424 благодаря действию 90 425 мы устанавливаем идентичность и позволяем внешним требованиям формировать наши действия. Мы называем кого-то заслуживающим доверия , потому что они сохранили наши секреты. А выход на пробежку подразумевает предварительное решение оценить ценность подготовки к гонке.

Можем ли мы заново изобрести себя? Буддийский взгляд Подробнее Сартр считал, что мы абсолютно свободны в выборе того, кем мы хотим стать.В любой момент бегун может прекратить тренировку; в любой момент наперсник может обмануть доверие своего друга. И когда мы осознаем, что наша свобода означает, что мы можем отрицать ценность, которую мы ранее приписывали вещам — что мы можем решить считать бегство или благонадежность бесполезными — одним из ответов на осознание ненадежности наших ценностей будет бегство от нашей свободы.

Именно это понимание привело Сартра и Симону де Бовуар к разработке концепции «недобросовестности» в 1930-х годах. Хотя Сартру широко приписывают эту концепцию, их отношения на этом этапе были одним из постоянных разговоров, и мемуары Бовуара предполагают, что «недобросовестность» была их совместным детищем.Согласно Бытию и Ничто недобросовестность возникает, когда человек чрезмерно отождествляет себя с одной стороной двойственности — фактичностью и трансцендентностью. Фактичность означает все случайные и невыбранные факторы вашего существования, такие как время, место, класс или семья, в которой вы родились, а также размер, форма, цвет или способности вашего тела. Сартр также включил прошлое в эту категорию, хотя Бовуар и Сартр расходились во мнениях относительно того, какое значение ему придавать. На противоположном полюсе трансцендентность означает «преодоление» этих заданных черт вашего существования, чтобы выбрать себя, которым вы хотите стать.

Чрезмерное отождествление с фактичностью — недобросовестность, потому что это неспособность признать свободу. В такого рода недобросовестности люди считают, что их жизнь полностью определяется их фактичностью, вместо того, чтобы признать, что они все еще свободны формировать свое будущее. Напротив, проблема сверхотождествления с трансцендентным заключается в том, что оно не в состоянии распознать способы, которыми «данность» или наше существование ограничивают возможности нашего будущего. Неверно думать, что вас определяет ваше прошлое или ваше тело, но также неверно думать, что вы полностью свободны от них.

___

«Бовуар возразил, что Сартр не учел, каким образом ситуации людей могут резко ограничить их способность заново изобретать себя».

___

Бовуар и Сартр десятилетиями расходились во мнениях относительно концепции свободы, хотя в конце концов Сартр приблизился к точке зрения Бовуара. Бовуар возразил, что Сартр не учел, каким образом ситуации людей могут резко ограничить их способность заново изобретать себя.Ее задача заключалась в следующем: «какой свободы может достичь женщина в гареме»?

Бовуар считал, что необходимо другое различие — между свободой и властью ( liberté и puissance ). Все люди свободны в первом смысле: на уровне нашего сознания мы свободны оценивать разные вещи в разное время жизни и выбирать проекты для реализации в действии. Но на уровне действия нам нет равных мощности . Возможности одних людей ограничены обстоятельствами в отличие от других.

Хотя Бовуар была очень влиятельной женщиной в некоторых отношениях, в других она представляет собой образец ограниченных возможностей. Несмотря на ее независимость мышления и важность для развития экзистенциализма, на протяжении десятилетий ее считали производным двойником Сартра. Даже ее выдающаяся феминистская работа « Второй пол » была описана в этих терминах. Большая часть философских работ Бовуара не была переведена на английский язык до конца 20 906–10 906 11 веков, что дает частичное представление о развитии экзистенциализма.(Подробнее об этом читайте в книге Джонатана Уэббера «Переосмысление экзистенциализма ».)

Одно из ключевых открытий Бовуара состоит в том, что невозможно заново изобрести себя, не изобретая заново мир для других. По ее мнению, люди становятся теми, кто они есть, с другими людьми, и некоторые «переизобретения» имеют нежелательные последствия для окружающих их людей. Ее феминистская философия призывала к переосмыслению мира, чтобы больше людей имели возможность — а не только абстрактную свободу — переизобретать себя.

Таким образом, для Бовуара ответ на вопрос «Можем ли мы заново изобрести себя?» имеет два ответа: в смысле свободы, абстрактно — да. Однако, что касается наличия мощности — это зависит от вашей ситуации.

Бытие и пьянство: как веселиться как экзистенциалист

Симона де Бовуар и Жан-Поль Сартр в Париже, июнь 1977 г. в основном из-за его акцента на размышлениях о бессмысленности существования, но двое самых известных экзистенциалистов знали, как повеселиться перед лицом абсурда.Симона де Бовуар и Жан-Поль Сартр проводили много времени на вечеринках: разговаривали, пили, танцевали, смеялись, любили и слушали музыку с друзьями, и это было частью их философского взгляда на жизнь. Они были не просто философами, которым довелось наслаждаться вечеринками — вечеринки были выражением их философии захвата жизни, и у них были аутентичные и неаутентичные способы сделать это.

В частности, для де Бовуар философия должна была жить живо, и вечеринки были связаны с ее стремлением жить полной и свободной жизнью, не сдерживая себя от всего, что могла предложить жизнь.Она написала, что иногда «все делает слишком безумно… Но это мой путь». Я предпочитаю вообще ничего не делать, а делать это мягко».

Сартру нравилась игривость воображения, которой способствовал алкоголь: «Мне нравилось путать, смутно подвергать сомнению идеи, которые затем разваливались». Излишняя серьезность ожесточает мир, связывая его правилами, они чувствовали, что душат свободу и творчество. Слишком серьезное отношение к вечеринкам рассеивает их пылкость. Серьезность сглаживает их до институтов, пустого притворства беспричинно выставленного напоказ богатства и материализма, жалких мольб о признании через взгляды других или гедонистических потворств грязным эфемерным удовольствиям, которые служат только для того, чтобы отвлечь участников от их застойной жизни.Серьезная вечеринка пренебрегает основополагающими достоинствами игривости и щедрости, которые делают вечеринку подлинной. Де Бовуар пробовала курить косяки, но, как бы сильно она ни затягивалась, она оставалась твердо прикованной к земле. Она и Сартр занимались самолечением амфетаминами, чтобы избавиться от похмелья, разбитого сердца и писательского ступора. Сартр споткнулся о психоделики в академических целях: он принимал мескалин для исследования галлюцинаций. Но алкоголь всегда был их излюбленным наркотиком на вечеринках.

Вечеринка без других, конечно, не вечеринка, и, хотя Сартр известен своей строкой «Ад — это другие люди!» в « Нет выхода » (1944), для него это была далеко не вся история: и он, и де Бовуар открыли себя в отношениях с другими людьми.«В песнях, смехе, танцах, эротике и опьянении, — пишет де Бовуар в «Этике двусмысленности» (1947), — человек ищет и возвышения момента, и соучастия с другими мужчинами». взаимность является основой этических отношений, потому что другие люди создают контекст нашей жизни. А поскольку наш мир пронизан теми смыслами, которые ему придают другие люди, наше существование может раскрыться только в общении с ними.

Стороны

могут развивать наши связи с другими, придавать смысл жизни друг друга и открывать мир вместе с ними.Они также могут подтверждать существование друг друга, служа напоминанием друзьям о том, что они важны, и что каждый важен для своих друзей. Более того, теплота и смех, которые искрятся настоящими вечеринками, могут помочь людям справиться с жизненным хаосом. Де Бовуар писала о своих вечеринках во время войны в оккупированном Париже: они копили продовольственные талоны, а затем объедались едой, весельем и алкоголем. Они танцевали, пели, музицировали и импровизировали. Художница Дора Маар изображала корриду, Сартр изображал дирижирование оркестром в чулане, а Альбер Камю стучал крышками кастрюль, словно оркестр.Де Бовуар писал: «Мы просто хотели вырвать несколько крупиц чистой радости из этого беспорядка и опьянить себя их яркостью, вопреки грядущим разочарованиям». будущее.

Критики де Бовуара и Сартра пытались дискредитировать их, обвиняя в вдохновляющих оргиях, поощрении гедонизма и том, что философ Юлия Кристева в 2016 году назвала «либертарианскими террористами», которые сформировали «шоковый отряд коммандос» для соблазнения своих сексуальных жертв.Тем не менее, они не поощряли тотальный гедонизм, потому что не ставили личное удовольствие выше ответственности. Для де Бовуар нет ничего философски плохого в оргиях, это то же самое, что и в любом другом аспекте жизни: важно, как вы подходите к ситуации. Если человек, писала она, «всецело отдает себя каждой ситуации, не может быть такого понятия, как «низкий случай»». И это правда, что у де Бовуара и Сартра было много любовников, но случайный секс не входил в их репертуар.Они думали, что беспорядочные половые связи были тривиальным использованием свободы, и вместо этого хотели интенсивных любовных связей и дружбы. (Тем не менее, люди пострадали в этих отношениях, и хотя де Бовуар признала ответственность за это, ни она, ни Сартр никогда не были привлечены к моральной ответственности перед другими в какой-либо значимой форме.)

Отказ от социальных норм — это процесс разрушения: отказ от того, чтобы вас определяли в первую очередь тем, кем, по мнению других, вы должны быть, как вы должны действовать и какой выбор вы должны делать.Вечеринки могут включать в себя аналогичный акт разрушения таких ожиданий, а также трату времени, денег, еды, напитков и мозговых клеток. Кто-то может назвать это расточительством, но для чего мы спасаем себя? Хорошая жизнь не всегда долгая, а долгая жизнь не обязательно счастливая или полноценная. Наоборот, важно страстно относиться к жизни. Существование — это процесс траты себя, и иногда он требует оставить прежнее «я» позади, чтобы создать себя заново, устремившись вперед, в будущее, раскрывая свое бытие в новых сферах.Мы делаем это, открывая себя и играя с возможностями.

Тем не менее, вечеринка в духе экзистенциалиста также требует осторожности. Хотя это может быть передышкой в ​​мире, полном отчаяния и отвлекающих факторов, недобросовестно использовать его как средство избежать ситуации. Убегая от жизни или поддаваясь давлению сверстников, мы сводим себя к тому, что де Бовуар назвал абсурдным «сердцебиением». Чтобы вечеринки были подлинными, они должны выбираться свободно и активно, целенаправленно и таким образом, чтобы отражать чьи-то ценности.Кроме того, слишком много вечеринок может стать изнурительным и монотонным, когда оно высасывает из жизни интерес и превращается в повторяющуюся и бессмысленную серию встреч, поэтому экзистенциалистские вечеринки, как правило, были лишь случайными событиями. Камю спрашивал де Бовуара, можно ли праздновать так же усердно, как они, и при этом работать. Де Бовуар ответил, что нет. Чтобы избежать застоя, она считала, что существование «необходимо немедленно заняться новым делом, оно должно мчаться в будущее».

Настоящая экзистенциальная вечеринка, таким образом, требует своего рода самообладания: удерживать себя в напряжении между свободой и ответственностью, игривостью и серьезностью и развивать наши связи, не отрицая наших ситуаций.Он побуждает нас создавать свои собственные связи с миром на наших условиях, бдительно отделяя себя от внутренних цепей, включая привычки или зависимости, такие как алкоголизм. Такие вечеринки также побуждают нас бросать вызов внешним цепочкам, таким как институциональные ограничения, и поэтому упрямая настойчивость в том, чтобы жить так, как хочется, и таким образом, чтобы укреплять наши связи друг с другом, может быть актом восстания. Экзистенциальный подход к вечеринкам признает, что, хотя жизнь может быть опасной, она может и должна быть приятной, а общение с другими в игровой форме вечеринок может помочь нам перенести тьму через общее чувство эйфории, гармонии и надежды.

И де Бовуар, и Сартр провели свою богатую жизнь, занимаясь новыми начинаниями, но взяли с собой бутылки из-под виски и водки. Это привело к серьезным проблемам со здоровьем, в том числе к циррозу печени, но они никогда не сожалели о своих вечеринках или выпивке, и, согласно их собственной философии, им не следовало этого делать. Они выбрали это свободно, сделали это на своих условиях и взяли на себя ответственность за последствия. Вот что значит веселиться как экзистенциалист.

6 основных книг по экзистенциалистской философии

Экзистенциалистская школа мысли состоит из множества различных идеологий.Эти взгляды могут различаться, но каждый из них касается человека и его свободы в мире и обществе. В области философии экзистенциализм является одним из тех ярлыков, которые появились постфактум для описания большого разнообразия набора сходных идеалов.

Многие идеи так называемого экзистенциалистского толка трудны для понимания некоторыми людьми и подвергнут ваш разум испытанию. Некоторые купаются в чистом страхе перед безразличным миром, а другие смеются в лицо подозреваемым бессмысленным.Но в этом и есть удовольствие.

Итак, если вы справитесь со всеми этими книгами, не развив в своей душе калечащую пустоту или почерневшую пустоту (вы сами решаете), тогда переходите к этому разнообразному списку метафизических книг для более легкого чтения… и развивайте эту философскую палитру даже более! Или нет, потому что… кого это вообще волнует? Но и я говорю! Поднимитесь на большие высоты и станьте больше, чем вы сами, и скажите «да» этому дню. И, как вы увидите, экзистенциализм весьма разнообразен.

Вот шесть основных книг по философии экзистенциализма.

Произведения Альбера Камю являются главным произведением экзистенциалистской литературы. The Stranger следует за историей обычного парня, Мерсо, который непреднамеренно втягивается в убийство на алжирском пляже. В переводе на английский язык Мэтью Уорда роман исследует то, что сам Камю называл «наготой человека, столкнувшегося с абсурдом». Все произведения Камю вызовут у вас благоговейный трепет, но «Незнакомец» действительно доставляет удовольствие.

Знаменитые вступительные строки «Сегодня умерла мама. Или, может быть, это было вчера, я не знаю», сделал сцену бесчувственной и убрал дрейфы Мерсо из абсурдных ситуаций, в которые он попал. «Абсурд» — это конфликт между склонностью человека к поиску смысла и обычной неспособностью найти что-либо чисто осмысленное в иррациональном существовании. Лучше всего это объясняется в его эссе «Миф о Сизифе».

Альбер Камю считал, что лучшая жизнь должна заключать в себе это неотъемлемое противоречие.

Прежде речь шла о том, чтобы выяснить, должна ли жизнь иметь смысл, чтобы ее прожить. Теперь становится ясно, наоборот, что она будет прожита тем лучше, если в ней не будет смысла.

Писатель, драматург и биограф Жан-Поль Сартр многими считается одним из величайших и самых глубоких философов 20 века. Бытие и Ничто — фундаментальный текст экзистенциализма. Это также полезно для тех, кто еще не знаком с большим количеством философских текстов.

Сартр начинает свой бурный трактат сначала с темы небытия, которому он противопоставляет тот факт, что оно поддерживается бытием, хотя и не имеет его. В конце концов он устанавливает два основных момента, которые считаются бытием-для-себя и бытием-для-других.

Самая важная тема книги связана с идеей людей, бегущих от собственной свободы.Философия и основные идеи Сартра формируются в основе его знаний по широкому кругу предметов, включая философию, биологию, физику и другие — по крайней мере, до того времени, когда он написал эту книгу в 1943 году.

Для Сартра люди определяют их значение и имеют абсолютный контроль и свободу над всеми своими выборами. Он считает следующее основной констатацией факта.

«Я должен быть без угрызений совести или сожалений, поскольку я без оправдания; ибо с момента моего появления в бытии я несу тяжесть мира в одиночку, без посторонней помощи, вовлеченный в мир, за который я несу всю ответственность, не будучи в состоянии, что бы я ни делал, оторваться от этой ответственности за мгновение.

Заратустра — абсолютный шедевр Фридриха Ницше. Влиятельная философская работа, которая будет вдохновлять некоторые из величайших умов 20-го века и будет продолжать делать это в течение многих лет. Это также потрясающее произведение литературы с его высоко стилизованным поэтическим языком. Если вы хотите погрузиться в Ницше, эту книгу вы, возможно, захотите отложить до тех пор, пока не прочитаете некоторые из его ранних работ. Именно в этой книге он полностью, хотя и весьма поэтично, излагает венчающий идеал Übermensch, или «сверхчеловека».Что, по его мнению, станет великой и конечной целью человечества.

В значительной степени неправильно понятые на протяжении многих лет деспотическими режимами и бесчисленным количеством других заблуждающихся идеалологов, интересно, читал ли кто-нибудь из этих людей хотя бы Ницше после беглой рекламы вторичного источника или другого ублюдочного и размытого чтения. Ницше бы посмеялся над ними, поскольку предсказал многие из этих ложных представлений о себе и своей философии с персонажем по имени — обезьяна Заратустры.

Но если оставить в стороне ложь, Ницше — писатель, который до сих пор остается великой аномалией даже для величайших адептов его философии и читателей. Он требует много времени и размышлений, независимо от того, согласны вы или нет с его взглядами.

Следующая цитата прекрасно отражает один из самых благородных, высших и высочайших идеалов, когда-либо изложенных на странице:

«Человек — это то, что нужно победить. Человек — это веревка, натянутая между зверем и сверхчеловеком, — веревка над пропастью.Что велико в человеке, так это то, что он мост, а не конец».

Написана где-то в 1914 году, когда Франц Кафка все еще считал себя писателем-неудачником – эта книга не была опубликована до 1925 года, через год после смерти Кафки. Вдохновляя великий оборот фразы — кафкианский — , «Процесс » — это Кафка во всей его ясности и абсурдности. Книга следует за банковским служащим Йозефом К., которого внезапно арестовывают без причины и без возможности выяснить, в чем заключается обвинение.Книга начинается так же, как Метаморфоза, история, в которой его персонаж Грегор Замза необъяснимым образом превращается в гигантского жука без объяснения причин.

«Кто-то, должно быть, оклеветал Джозефа К., потому что, не сделав ничего действительно плохого, он был арестован в одно прекрасное утро».

Остальная часть романа следует этому примеру. Это отличная история о вздорной бюрократии, сводящем с ума абсурдизме и просто экзистенциальном страхе. Это незаконченный роман, но он только добавляет краткости многим темам этой книги.

Петер Вессель Цапффе переворачивает сценарий с Последний Мессия, эссе, взятое из его книги Om det Tragiske, книга, написанная на малоизвестном и идиосинкразическом норвежском языке, которая до сих пор не переведена на английский. ( Автор в сторону — кто-нибудь, пожалуйста, сделайте полный английский перевод.)

Это текст, который выдвигает на передний план антинаталистскую мысль. Цапффе утверждает, что человеческое состояние — это состояние вечного отчаяния, и все это из-за чрезмерного развития людей с избыточным мозгом.Мы для Запфи — сверхкосмическая ошибка. Или, как он выразился:

… биологический парадокс, мерзость, абсурд, преувеличение катастрофической природы.

Он сравнивает интеллект человечества с древним оленем, чьи слишком развитые рога оказались его гибелью. Он заявляет:

«Трагедия вида, ставшего непригодным для жизни из-за чрезмерного развития одной способности, не ограничивается человечеством. Так, например, считается, что некоторые олени в палеонтологические времена гибли, приобретая слишком тяжелые рога.Мутации следует считать слепыми, они работают, выбрасываются, без какого-либо контакта интереса с окружающей их средой. В депрессивных состояниях разум можно увидеть в образе такого рога, во всем своем фантастическом великолепии прижимающего к земле своего носителя»

Цапффе считает любое удивление этой пугающей реальностью частью четырех защитных стратегий, в которых люди используют, чтобы справиться и защитить себя от этой ужасной традиции. Что касается Цапффе, а это может подтвердить практически каждый из ныне живущих, то мы до сих пор не нашли достаточного ответа на эти глубокие и пронзительные великие вопросы существования.

Вот защитные механизмы:

  • Изоляция: «Под изоляцией я здесь подразумеваю полностью произвольное удаление из сознания всех беспокоящих и разрушительных мыслей и чувств».
  • Анкеровка: «Механизм анкеровки тоже служит с раннего детства; родители, дом, улица становятся для ребенка само собой разумеющимися и придают ему чувство уверенности».
  • Отвлечение: «Очень популярный способ защиты — отвлечение внимания. Ограничивают внимание критическими рамками, постоянно увлекая его впечатлениями.
  • Сублимация: «Четвертое средство против паники, сублимация, является вопросом трансформации, а не вытеснения. С помощью стилистического или художественного дара сама боль жизни иногда может быть преобразована в ценный опыт. Положительные импульсы вовлекают зло и направляют его к своим целям, привязываясь к его живописным, драматическим, героическим, лирическим или даже комическим аспектам».

Цапффе не оставляет своих читателей без трансцендентного триумфа в будущее:
«Познайте себя – будьте бесплодны, и пусть земля умолкнет после вас.”

Одна из первых книг Сёрена Кьеркегора, считается фундаментальным текстом экзистенциалистской мысли. Кьеркегор написал многие из своих работ под псевдонимом, и он продолжал делать это на протяжении большей части своей карьеры. Около 835 страниц для некоторых версий — это чудовищный трактат, в котором Кьеркегор сравнивает два радикально разных способа существования: эстетизм и этику.

В первой части книги он рассказывает о молодом человеке по имени «А», который размышляет на множество эстетических тем.Если вы читали « Дориана Грея » Оскара Уайльда или маленькую коварную книжку, жертвой которой становится Дориан, « À rebours » Йориса-Карла Гюисманса, вы обнаружите много общего в исследованиях чувственного дендизма, эпикурейских удовольствий и прочие разные прелести. Вторая часть отходит от этого и размышляет о конфликте между этическим и эстетическим, выбирая более нравственный тип жизни.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.