Содержание

Амбивалентный характер средневековой науки

Амбивалентность – двойственность отношения к чему-либо, в особенности – двойственность переживания, выражающаяся в том, что один и тот же объект вызывает у человека одновременно два противоположных чувства.

Прежде всего, несколько замечаний в отношении существующих стереотипов в оценке средневековья. Известный отечественный медиевист А.Я. Гуревич характеризовал этот ошибочный штамп так: «Средневековье — пасынок истории, безвременье, разделяющее две славные эпохи истории Европы, средостенье между античностью и ее возрождением, перерыв в развитии культуры, провал, «темные столетия», застой, эпоха инквизиций и гонений на ведьм». Однако, как свидетельствует современная медиевистика, такая оценка очень далека от действительности, это предрассудок, который сложился еще в эпоху Возрождения и был закреплен эпохой Просвещения. На самом деле средние века — очень важный отрезок в истории европейской культуры, ибо именно в недрах средневековья закладывались основы для формирования духовных ценностей будущей новоевропейской (классической) и современной культуры.

Так, именно в Средние века начали зарождаться европейские нации и формироваться современные государства, языки, городское население, возникли первые университеты (знаменитые средневековые университеты), ставшие основой классического европейского образования, подготавливалась почва, на которой позже были взращены наука и техника в их современном понимании. Кроме того, именно Средневековье осуществило философское образование Европы и ввело в оборот терминологию, которой мы до сих пор пользуемся, к Средневековью восходят многие из культурных ценностей, ставших основой нашей цивилизации.



Средние века называют «темными», «мрачными». Отношение к средневековой культуре амбивалентно: от признания ее грубой и бесчеловечной до прославления за ее религиозно-мистические порывы. «Могло ли средневековье вообще быть сплошным адом, в котором человечество пробыло тысячу лет и из которого это бедное человечество извлек Ренессанс?» — задавался вопросом академик Н. И. Конрад. И отвечал: «Думать так — значит прежде всего недооценивать человека. Готическая архитектура, лучезарная поэзия трубадуров, рыцарский роман, жизнерадостные народные фарсы, захватывающие зрелища — мистерии и миракли… Средневековье — одна из великих эпох в истории человечества».

В исторической науке период средневековья в Западной Европе датируют V-ХV вв. Однако по отношению к философии такая датировка не совсем корректна. Средневековая европейская философия — это христианская философия. Христианская же философия начала складываться гораздо раньше. Первые христианские философы разрабатывали свои идеи во II в. н. э. Философия раннего христианства называлась апологетикой, а ее представители — апологетами, поскольку их сочинения были направлены на защиту и оправдание христианского вероучения.

Границы между античностью и средними веками размыты и нечетки. Поэтому, как это ни парадоксально, средневековая философия началась раньше, чем завершилась античная. Несколько веков параллельно существовали два способа философствования, взаимно влиявшие друг на друга.

Особенности стиля философского мышления средневековья:

— Если античное мировоззрение было космоцентричным, то средневековое — теоцентрично. Реальностью, определяющей все сущее в мире, для христианства является не природа, космос, а Бог. Бог является личностью, которая существует над этим миром.

— Своеобразие философского мышления средневековья заключалось в его тесной связи с религией. Церковная догма являлась исходным пунктом и основой философского мышления. Содержание философской мысли приобрело религиозную форму.

— Представление о реальном существовании сверхъестественного начала (Бога) заставляет смотреть под особым углом зрения на мир, смысл истории, человеческие цели и ценности. В основе средневекового миросозерцания лежит идея творения (учение о сотворении мира Богом из ничего — креационизм).

Христианство принесло в философскую среду идею линейности истории. История движется вперед к Судному Дню. История понимается как проявление воли Бога, как осуществление заранее предусмотренного божественного плана спасения человека (провиденциализм).

Христианская философия стремится осмыслить внутренние личностные механизмы оценки — совесть, религиозный мотив, самосознание. Ориентация всей жизни человека на спасение души — это новая, проповедуемая христианством ценность.

— Философское мышление средних веков было ретроспективным, обращенным в прошлое. Для средневекового сознания «чем древнее, тем подлиннее, чем подлиннее, тем истиннее».

— Стиль философского мышления средневековья отличался традиционализмом. Для средневекового философа любая форма новаторства считалась признаком гордыни, поэтому, максимально исключая субъективность из творческого процесса, он должен был придерживаться установленного образца, канона, традиции. Ценилось не творчество и оригинальность мысли, а эрудиция и приверженность традициям.

— Философское мышление средневековья было авторитарным, полагалось на авторитеты. Самый авторитетный источник — Библия. Средневековый философ обращается за подтверждением своего мнения к библейскому авторитету.

— Философия средневековья — комментаторская философия. В форме комментария написана значительная часть средневековых сочинений. Комментировалось главным образом Священное Писание. Предпочтение, отдаваемое в религии авторитету, высказыванию, освященному традицией, перед мнением, изложенным от своего лица, побуждало к аналогичному поведению и в сфере философского творчества. Ведущим жанром философской литературы в средние века был жанр комментариев.

— Как особенность следует отметить экзегетический характер средневекового философствования. Для средневекового мыслителя исходным пунктом теоретизирования становится текст Священного Писания. Этот текст является источником истины и конечной объяснительной инстанцией. Мыслитель ставит своей задачей не анализ и критику текста, а только его истолкование. Текст, освященный традицией, в котором нельзя изменить ни слова, деспотически правит мыслью философа, устанавливает ей предел и меру. Поэтому христианское философствование может быть понято как философская экзегеза (толкование) священного текста. Философия средних веков — это философия текста.

— Стиль философского мышления средневековья отличает стремление к безличности. Многие произведения этой эпохи дошли до нас анонимными. Средневековый философ не говорит от собственного имени, он рассуждает от имени «христианской философии».

— Философскому мышлению средневековья был присущ дидактизм (учительство, назидательность). Почти все известные мыслители того времени были либо проповедниками, либо преподавателями богословских школ. Отсюда, как правило, «учительский», назидательный характер философских систем.

— Средневековая философия, в отличие от античной, выделяет:

а. бытие (существование) — экзистенцию;

б. сущность — эссенцию.

Экзистенция (бытие, существование) показывает, есть ли вещь вообще (то есть существует или не существует). Эссенция (сущность) характеризует вещь.

Если античные философы видели сущность и существование в неразрывном единстве, то, согласно христианской философии, сущность может иметь место и без бытия (без существования). Чтобы стать существующим (бытием), сущность должна быть сотворена Богом.

от антропологической концепции к философской проблеме – тема научной статьи по философии, этике, религиоведению читайте бесплатно текст научно-исследовательской работы в электронной библиотеке КиберЛенинка

ФИЛОСОФИЯ

ФИЛОСОФИЯ, АНТРОПОЛОГИЯ, КУЛЬТУРА

АМБИВАЛЕНТНОСТЬ САКРАЛЬНОГО И АМБИВАЛЕНТНОСТЬ ВЛАСТИ: ОТ АНТРОПОЛОГИЧЕСКОЙ КОННЕПНИИ К ФИЛОСОФСКОЙ ПРОБЛЕМЕ*

© М. А. Корецкая

Цель этой статьи заключается в пре&варительном обосновании концепта амбивалентности власти в контексте амбивалентности сакрального. Власть в современной философии является о&ной из привилегированных тем, и в то же время само понятие власти &вусмысленно: начиная с философии Ницше, власть понимается и как творческий потенциал, и как репрессивная машина госпо&ства. Гипотеза состоит в том, что философская концептуализация власти не-о&нозначна, поскольку власть как социальное явление имеет амбивалентный характер. Тра&иционный способ легитимации власти заключается в ее сакрализации. О&нако из-за того, что сакральное амбивалентно (о&новременно связано как с благо&атью так и со скверной), те же характеристики амбивалентности могут быть присуши власти.

Ключевые слова: амбивалентность, власть, сакральное, суверенность, энергия, табу.

Будучи в центре внимания философии в течение всего XX века, проблема власти на сегодняшний день приобрела своего рода классический характер, а стало быть, отчасти тривиа-лизировалась, не перестав при этом быть в значительной степени неловкой. В самом деле, любые попытки теоретизирования на данную тему вынуждают интеллектуала ерзать и оправдываться. Разрываясь, как и в старые добрые времена, между острым желанием отправить восвояси вечно глухих к Логосу эфесцев и на-

* Данное исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в рамках научно-исследовательского проекта РГНФ № 14-03-00218.

Корецкая

Марина Александровна кандидат философских наук заведующая кафедрой философии Самарская

гуманитарная академия

вязчивым соблазном в очередной раз навестить Сиракузы, современный профессионал от философии вынужден еще и самым унизительным образом доказывать, что его мнение на сей счет заслуживает быть публично высказанным и выслушанным, поскольку по-прежнему является экспертным, несмотря на все те громкие провалы Просвещения, о которых столь красноречиво в «Критике цинического разума» писал П. Слотердайк. Иными словами, проблема власти вписалась в практический поворот постметафизической мысли как-то чересчур буквально. Ведь она по своей сути является не абстрактно-теоретической и отвлеченной, а этической и политическая, в том смысле, что метафизические (онтологические) выкладки по поводу природы и устройства власти по факту легитимируют (либо проблематизируют) практические властные стратегии. Поэтому концепции власти никогда не нейтральны. Неоднозначное, полное двусмысленностей описание природы власти в философии1 может быть понято в том числе и как проекция всегда проблемных и неоднозначных отношений интеллектуалов и власти: то ли они должны власть (в лице имеющихся институтов) легитимировать, то ли воспитывать правителей и совершенствовать институты исходя из идеи справедливого правления, то ли заниматься радикальной критикой властных структур и поиском стратегий автономии-автаркии. Причем по большому счету ни одна их этих позиций не может похвастаться этической безупречностью — всегда есть неприятное подозрение, что умные слова и увещевательный тон оказываются лишь способом самооправдания в ситуации если не ангажированности, так рессентимента (и еще вопрос, что из этих двух вариантов с точки зрения чистоты мысли менее непристойно). Не говоря уже о том, что любая философия власти, неизменно начинаясь с гуманистических установок или просвещенческого пафоса на стадии практических выводов, если доводить все импликации до конца, непременно даст повод усомниться в этической или психической вменяемости ее автора. Нет, конечно, всегда можно доказать, что Ницше не нацист, Юнгер не фашист, а Делез не шизофреник, но регулярность, с которой приходится оправдывать и оправдываться, наводит на подозрения не только о каверзности самой темы, но и о весьма умеренной способности философской рефлексии на деле гарантировать автономию мысли.

1 Начиная с Ницше, впервые придавшего власти статус ключевого философского концепта, власть понимается то как креативная мощь, которая только и способна действительно освободить мысль и вернуть ее к жизни, то как репрессивная машина господства, ориентированная на подавление и всюду внедряющая идеологический контроль. Другой аспект проблемы заключается в неопределенности онтологического статуса философского концепта власти. Ницше изобретает «волю к власти» как понятие, долженствующее увести мысль из сферы метафизики и сформировать философию нового типа. Однако и саму концепцию Ницше часто называют метафизической, и последовавшие за Ницше в тематизации власти философы XX века (М. Фуко и Ж. Делез, например) оказались втянуты в построение квазионтологии власти. Постме-тафизический потенциал понятия власти парадоксальным образом не отменяет его же метафизической инерции, связанной как минимум с его происхождением от аристотелевских «дюнамис» и «энергейи».

Опять-таки, Фуко, обозначая в Предисловии к американскому переводу 1977 года «Анти-Эдипа» Делёза и Гваттари ключевую интенцию этой книги как антифашистскую, выдвигает императив «Не влюбляйтесь во власть!2». Будучи чрезвычайно актуальным для травматичной поствоенной рефлексии 70-х, императив этот, казалось бы, сегодня должен был несколько утратить свою остроту, поскольку современная эпоха «диффузного цинизма» характеризуется скорее уж всеобщей подозрительностью и неспособностью обольщаться дискурсом политической власти3. Однако, судя по всему, жизнь, в том числе и жизнь политическая гораздо изобретательнее, чем интеллектуалы с их прогнозами, и внезапно захлестнувший простых обывателей энтузиазм, кипение страстей вокруг политических событий 2014 года, вновь позволяет вернуться к обсуждению делезианского вопроса о том, «как желание может желать подавления других и себя самого?». А поскольку в ход пошли разного рода «священные идеи», которые в очередной раз продемонстрировали свою способность вызывать серьезный резонанс, возвращение к теме «власть и сакральное» может считаться вполне своевременным.

В основе данной статьи лежит попытка проговорить несколько предположений. Прежде всего, донельзя двусмысленный характер философского понятия власти есть лишь выражение глубокой неоднозначности власти как социального феномена. Последняя, как представляется, весьма симптоматичным образом коррелирует с еще одним неоднозначным феноменом — феноменом сакрального. И этот коррелят не случаен, хотя бы в силу того, что апелляция к сакральности — первый и, пожалуй, самый действенный способ легитимации власти, который, поэтому, вопреки всем декларируемым рациональным установкам, востребован до сих пор. Стало быть, если и искать рецептуры соблазна, движущего как тем, что Августин вслед за апостолом Павлом называет libido dominandi (похоть господствования), так и энтузиазмом подчинения, то имеет смысл начать поиски с этой области. Концепция амбивалентности сакрального, наиболее полно сформулированная Р. Кайуа, предполагает, что в сакральном присутствует одновременно два полюса — святость и скверна, причем разделить их часто не представляется возможным. Соответственно, можно предположить, что сакральное, через процедуру легитимации щедро награждает обеими этими характеристиками власть.

Прежде, чем погрузиться в подробности, имеет смысл обозначить некоторые нюансы, так сказать, методологического характера. Речь идет о том, чтобы по возможности избегать трактовки власти как сущей в себе субстанции, или некоторого атрибута бытия сущего. Иными словами, говоря об амбивалентно-

2 Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения / Ж. Делез, Ф. Гваттари ; пер. с фр. и послесл. Д. Кралечкина ; науч. ред. В. Кузнецов. Екатеринбург : У-Фактория, 2007. С. 9

3 Как утверждает П. Слотердайк, цинизм представляет собой просвещенное ложное сознание, то есть такое сознание, которое видит все идеологические манипуляции насквозь и не сопротивляется им только лишь из соображений комфортности и конформизма (см.: Слотердайк П. Критика цинического разума / пер. с нем. А. Перцева. Екатеринбург : У-Фактория ; М. : АСТ, 2009.

сти власти, вряд ли стоит претендовать на то, чтобы выстроить очередную метафизику власти. Поэтому, не давая строгую дефиницию самому понятию (поскольку мышление, исходящее из определений, характерно для метафизики сущности и не релевантно в данном случае), вслед за Фуко можно говорить о том, что власть имеет место там, где есть социальные отношения. Более того, можно говорить о перформативном характере власти примерно в том же смысле, в каком Дж. Батлер говорила о перформативном характере пола: власть есть так, как она исполняется участниками социального ритуала. Соответственно, можно утверждать, что у амбивалентности власти перформативная природа. И задача состоит не в поиске метафизической сущности власти, а в проблематизации того, какого рода практики создают эффект присутствия власти и позволяют ей себя репрезентировать и истолковывать.

Справедливости ради надо сказать, что концепция амбивалентности сакрального, которая в данном случае выступает в качестве интеллектуального трамплина, мало того, что мягко говоря, не нова (ее ключевые положения были намечены в работах А. Юбера, М. Мосса и Э. Дюркгейма4, а истоки и вовсе относятся к «Лекциям о религии семитов» Робертсона Смита (1889)), но и подвергалась критике, по крайней мере, такими авторами, как Р. Жирар и Дж. Агамбен5. И, тем не менее, рискнем предположить, что ее эвристический потенциал далеко не исчерпан, хотя, конечно, к критике в ее адрес имеет смысл прислушаться. Ключевая претензия заключается в том, что, будучи в ходу в течение всего XX века, концепт амбивалентного сакрального в некотором смысле сам мифологизировался, превратившись в универсальную объяснительную схему для всех реалий жизни архаических обществ и не только их. Бинарная оппозиция сакрального и профанного устарела как и всякий бинаризм по причине своей механистичности. Кроме того, амбивалентный характер сакрального лишь указывает на центральное ядро религиозного опыта, но сам еще нуждается в объяснении, и поэтому, будучи применен к конкретным реалиям по сути ничего не объясняет. И, что еще хуже, как подмечает Дж. Агамбен, в редакции таких авторов как Р. Отто6 и опирающихся на него многочисленных феноменологов религии этот концепт недопустимым образом психологизировался, поскольку с его помощью была предпринята попытка реконструкции религиозного опыта как такового, как связанного с экзальтацией и ужасом одновременно. По сути же, речь шла о проекции сложного чувства ностальгии, которое переживала рационалистическая гуманитарная мысль рубежа веков, пытаясь выразить свое отношение к

4 См.: Мосс М. Социальные функции священного. Избр. произведения / пер. с фр. под общ. ред. И. В. Утехина. СПб. : Евразия, 2000; Дюркгейм Э. Элементарные формы религиозной жизни. Тотемическая система в Австралии // Мистика. Религия. Наука. Классики мирового религиоведения. М. : Канон+, 1998.

5 Жирар Р. Насилие и священное / пер. с фр. Г. Дашевского. М. : Новое литературное обозрение, 2010; Агамбен Дж. Ното засег. Суверенная власть и голая жизнь. М. : Европа, 2011.

6 Отто Р. Священное. Об иррациональном в идее божественного и его отношении с иррациональным. СПб. : Изд-во СПбГУ, 2008.

религии7. В последнем пункте с критикой Агамбена трудно не согласиться. Отметим только, что в случае Р. Отто (а позже и М. Элиаде) речь идет о подводных камнях феноменологического метода, который, предполагая, что оттолкнувшись от индивидуального опыта сознания можно с помощью «эпо-хэ» сделать выводы на трансцендентальном уровне, рискует выдать типичные для определенной культуры установки, а то и вовсе частные мировоззренческие пристрастия автора за характеристики искомого априорного инварианта, присущего человеческому как таковому8. И это проблема не только феноменологии, но и вообще многих направлений модернистской мысли (психоанализа в том числе), под эгидой преодоления метафизики реформирующих ее9. Однако, что касается Р. Кайуа, о концепции которого в дальнейшем пойдет речь, к нему эта претензия применима не в полной мере. С одной стороны, он, конечно, видит задачи антропологии в поиске онтологических констант, о чем свидетельствуют даже сами названия его книг: «Миф и человек», «Человек и сакральное»10. С другой стороны, он целенаправленно трактует понятие сакрального социологически, а не феноменологически, идя, таким образом, вслед за Моссом, а не за Отто. Кстати, свой проект, затеянный вместе с Жоржем

7 Как язвительно пишет Агамбен: «В этом определении священного, которое отныне становится синонимом всего темного и неопределенного, приходят к согласию теология, совершенно утратившая опыт божественного откровения, и философия, забывшая о научной строгости в угоду чувствам. Религиозное всецело принадлежит к сфере психологических эмоций и имеет дело исключительно с такими вещами, как экзальтированность и священный трепет — вот те банальности, которым неологизм «нуминозный» должен был придать наукообразный вид» // Homo sacer. Суверенная власть и голая жизнь / Дж. Агамбен. М. : Европа, 2011. С. 101.

8 Как на этот счет очень убедительно пишет А. П. Забияко, «Р. Отто включает в состав категории святости такие признаки, которые предполагают денотат, обладающий качествами трансцендентности, совершенной инаковости, абсолютности. Но при этом представления о реальностях, обладающих такими качествами, не могли сложиться в архаическом сознании. Это абстракции достаточно высокого порядка, требующие развитого религиозного языка и изощренного спекулятивными размышлениями сознания. Признаки, выделенные Р. Отто, и особенно иерархия этих признаков, как представляется, не могут претендовать на универсальность и статус первофеномена религии.! (дата обращения: 30.03.2014).

10 Кайуа Р. Миф и человек. Человек и сакральное / пер. с фр. и вступ. ст. С. Н. Зен-кина. М. : ОГИ, 2003.

Батаем, он называет сакральной социологией. Да и поскольку в целом концепт амбивалентного сакрального в гораздо большей степени обязан своим происхождением и содержанием социологам, есть надежда на то, что его сугубо спекулятивный характер сильно преувеличен. Более того, как представляется, этот концепт выражает отнюдь не метафизическое тождество религиозного опыта вне всяких исторических различий, а с точностью до наоборот, пробле-матизирует сделанное на конкретном этнографическом материале открытие домонотеистической логики, в которой нет однозначного деления на черное и белое просто в силу того, что политеизм плюралистичен. Что касается недостаточной объяснительной силы амбивалентного сакрального как концепта и как концепции, то это более плюс, чем минус, поскольку способность объяснять все — скорее свойство метанарратива, чем вменяемой научной гипотезы. Конечно, простой ссылки на двойственность святости и скверны в сакральном недостаточно, чтобы объяснить, как того требует Агамбен, почему присваиваемый некоторым преступникам в Древнем Риме статус homo sacer предполагал одновременно безнаказанность их убийства и невозможность принести их в жертву, однако в высшей степени интересная концепция самого Агамбена, поясняя природу суверенной власти как держащейся на включающем исключении голой жизни11, явно переходит границы разумного, когда претендует на объяснение сакрального вообще как производного от первичного политикоправового отношения12. Еще более радикальной представляется попытка Р. Жирара объяснить священное как эффект биологически детерминированного насилия, вытесненного культурой в целях самосохранения человечества как вида; насилия, замещенного в жертвоприношении и закамуфлированного мифом и культом. Имея в виду прямые и незатейливые редукции в духе Жирара, служащие глобальной цели объяснить происхождение религии, лишний раз можно убедиться в том, что объяснительная стратегия исследования едва ли более релевантна, чем радикально антиредукционистский настрой феноменологов. В любом случае, к сожалению, у философов и ученых-гуманита-риев всегда есть шанс продвинуть тот или иной гуманитарный миф, или даже создать его, и панацеи от такого рода прискорбной склонности не существует. Можно разве что пытаться пресекать аскетическим усилием проблематизации поползновения спекулятивной мысли следуя жесткой логике понятий лихо вывести все многообразие мира из одного тезиса и пары принципов.

11 По версии Агамбена, суверенная власть учреждает себя, устанавливая ситуацию чрезвычайного положения (в общем, это формулировка, детально прописанная К. Шмиттом в «Политической теологии»), во время которой любая жизнь может быть беспричинно отнята суверенным решением и при этом убийство не будет считаться преступлением. Голая жизнь, vita sacra — это то, к чему суверенная власть редуцирует всех тех, кто попадает в зону ее влияния, в пределе, это жизнь, подлежащая безнаказанному убийству, поскольку она «недостойна быть прожитой». И, соответственно, homo sacer — всего лишь носитель такой жизни, заложник суверенного решения.

12 «Если наше предположение верно, священное представляет собой лишь изначальную форму включения голой жизни в политико-правовую сферу» (Homo sacer. Суверенная власть и голая жизнь / Дж. Агамбен. М. : Европа, 2011. С. 110).

Обозначим ключевые моменты концепции амбивалентности сакрального в редакции социологически ориентированной антропологии Р. Кайуа, с тем, чтобы затем наметить возможные последствия для сакрализации власти.

Прежде всего, отметим, что почетные и почтенные родоначальники этой концепции Э. Дюркгейм и М. Мосс трактуют сакральное не в интроспективнопсихологическом ключе как абсолютную категорию теологии, а как предмет внешнего познания. Иными словами как то, что присутствует на уровне вполне телесных практик, имеет функциональное значение, приписываемое тем или иным фактам реальности в рамках «первобытных» обществ, и это позволяет делать заключения о том, что сакральное имеет социальный смысл. Различие сакрального и профанного описывается идущим вслед за социологами Кайуа13 в опоре на материал, связанный, прежде всего, с практиками табуиро-вания. «ТаЬои» как некий религиозный запрет в его отличии от «поа» («обычного», «доступного»? «свободного») не только позволяет трактовать сакральное как функционально отличающееся от нормальных повседневных практик (т.е. профанного), но и эксплицирует его существенно двойственный характер: под сакральный запрет попадает как ритуально чистое, так и ритуально нечистое. Нечто может быть запретным как из соображений почтения, так и из боязни оскверниться. Соответственно, ритуальное приобщение к сакральному в качестве своих последствий может иметь как благословение, так и проклятье, а само сакральное может пониматься и как святость, и как скверна. Причем в некоторых случаях можно зафиксировать переход от одного полюса к другому, а в других это чрезвычайно затруднительно. К примеру, масса эмпирического материала, касающегося похоронных ритуалов у самых разных народов показывает, что тело мертвого родственника оказывается табуировано, поскольку оно «заражено», осквернено смертью, прикосновение к нему в рамках похоронных обрядов вынужденным образом делает участников церемонии «нечистыми» и исключает их из круга профанного мира. Однако в результате сложных обрядовых действий покойник обретает статус благого предка (то есть от полюса скверны перемещается к полюсу святости), а участники похорон, дополнительным образом очистившись, оказываются вновь допущенными к профанным делам. Но вот территории кладбищ часто совмещают в себе обе характеристики сакрального одновременно. То же самое можно сказать и о различных маргинальных фигурах вроде колдуна или знахаря. Существуют и примеры того, как «нечистая» кровь служит эффективным средством ритуального очищения и т. д. В итоге, в опоре на словарь Эрну-Мейе, определявший латинское 5асег как «тот или то, до кого или чего нельзя дотронуться, не осквернившись или не осквернив», Р. Кайуа пишет о сакральном следующее. «Мир сакрального, помимо прочего, отличается от мира профанного как мир энергий от мира субстанций. С одной стороны силы, с другой стороны вещи.

13 Сам Кайуа, правда, социологом не является, пополняя ряды филологов, литературных критиков и (о ужас!) литераторов, занимающихся антропологическими изысканиями, к каковым можно отнести М. Бахтина, М. Элиаде, Р. Жирара, Р. Барта, Ж. Батая. Стоит ли говорить о том, что именно эта категория авторов была особенно продуктивна по части производства гуманитарных мифов.

Отсюда прямо вытекает важное следствие для категорий чистого и нечистого: они оказываются в высшей степени подвижными, взаимозаменимыми, двусмысленными. В самом деле, если вещь по определению обладает устойчивой природой, то сила, напротив, может приносить добро или зло в зависимости от конкретных обстоятельств, в которых она проявляется в тот или иной момент. Она бывает и благой и злой — не по природе, а по ориентации, которую она приобретает, или которую ей придают (…) В виртуальном состоянии сила двойственна; в действии она становится однозначной»14. Если сопоставить эту трактовку сакрального с той, которая присутствует в феноменологической традиции, например, у М. Элиаде15, то можно отметить следующие любопытные нюансы. Для феноменологов священное16 понимается, прежде всего, как полнота бытия, совершенство, которое то являет себя в иерофании, то вновь утаивается, и в этом отношении священное присутствие в значительной степени обладает чертами субстанциальности (в том смысле, в каком субстанция есть causa sui). Хотя, конечно, и энер-гийный аспект здесь присутствует, по крайней мере, в силу того, что сакральное по Элиаде связано с космогонической креативностью. Разумеется, оба концепта (и субстанция, и энергия), восходят к аристотелевской «энергейе», но все-таки смысловые акценты будут различаться. Сакральное у Кайуа подвижно, оно меняет полюса и постоянно смещается от одной вещи к другой. Более того, оно как источник мощных сил не только желанно по причине повышенной эффективности, но и опасно, с ним нельзя обходиться как попало и масса практик направлена на то, чтобы избежать неуместного и рискованного столкновения с ним. Для Элиаде же сакральное всегда позитивно, даже если оно вызывает не только экзальтацию, но и священный трепет. Иными словами, если Элиаде подчеркивает стремление мирского к возможно более полному совпадению со священным (что все равно неосуществимо в силу непреодолимой онтологической дистанции между ними), то Кайуа акцентирует внимание на процедурах изоляции, различения. Оба автора, говоря о сакральном и профанном по понятным причинам стремятся выйти за рамки бинарной логики, однако делают они это по-разному. Элиаде, фактически, логику оппозиций заменяет логикой соприсутствия, Кайуа вместо принципа бинарного кода вводит триангулярность, которая сообщает динамизм всей структуре в целом17. Сам он называет это сложное подвижное отношение

14 Кайуа Р. Миф и человек. Человек и сакральное. С. 164.

15 См., прежде всего: Элиаде М. Священное и мирское / пер. с фр., предисл. и коммент. Н. К. Гарбовского. М. : Изд-во МГУ, 1994.

16 В строгом смысле слова, и Отто, и Элиаде используют концепт священного, или нуминозного, а не сакрального, однако нельзя сказать, что эти концепты как-то всерьез принято содержательно различать, например, как применимые один к монотеизму, а другой к политеизму.

17 «Оба полюса сакрального одинаково противостоят профанной области. Перед его лицом их антагонизм смягчается, почти исчезает. Собственно, точно так же и святость равно опасается как оскверненности, так и профанности — для нее это две разные степени нечистоты. И наоборот, скверна равно способна запятнать как святое, так и профанное, которые будут равно страдать от ее посягательств. Итак, три стихии религиозного мира — чистое, профанное, нечистое, обнаруживают примечательную способность объединяться по две против третьей» (см.: Кайуа Р. Указ. соч. С. 186).

диалектикой, но, конечно, это не гегелевская диалектика с последовательным переходом от тезиса к антитезису и синтезу. Скорее, здесь можно говорить о том, что сакральное приобретает черты пустого означающего, которое как пустая клетка разворачивает серии и заставляет их смещаться друг относительно друга. Особенно это заметно, когда Кайуа анализирует (на материале исследований Гране и Ленара) правило экзогамии как правило обмена женщинами, поддерживающее как социальную солидарность, так и различия, описывая его в терминах циркуляции сакральной энергии между фратриями с учетом поколенческих смещений. Не трудно догадаться, что следующим шагом в развитии данной концепции будет знаменитый «Символический обмен» Бодрийяра18. Таким образом, несмотря на то, что книга была издана в 1939 году, Кайуа, похоже, предвосхитил в ней некоторые методологические интуиции позднего структурализма.

Собственно, описывая сакральное в терминах энергии, циркулирующей за счет того, что силы обладают разным потенциалом, Р. Кайуа совершенно показательным образом приходит к весьма значимой тавтологии: в определенном ракурсе сакральное совпадает с властью. «Сама глубинная природа властного могущества ни к чему другому не сводима (…) Лучше будет удовольствоваться констатацией абсолютной уникальности власти как феномена и подчеркнуть, что по своей природе она тесно связана, едва ли не тождественна с сакральным (…). Она выступает как незримая, прибавляемая извне и необоримая чудесная сила, которая проявляется в вожде как источник и принцип его авторитета. Эта чудесная сила, заставляющая повиноваться его распоряжениям, — та же самая, что дает ветру способность дуть, огню способность гореть, а оружию способность убивать. Именно ее в различных своих формах обозначают меланезийское слово «мана» и множество его американских эквивалентов. Человек, обладающий «маной», — это тот, кто умеет и может принуждать других к повиновению»19. Не исключено, что в этом тавтологическом совпадении сакрального и власти нет ничего необычного, оно может быть простым эффектом выбранного Р. Кайуа языка описания и интерпретации, поскольку концептуализация сакрального в логике энергии и сил святости и скверны структурно совпадает с ницшеанской концептуализацией воли к власти как дифференцирующего элемента активных и реактивных сил. Безусловно, Кайуа с философией Ницше был знаком, поэтому можно довольно уверенно предположить, что он исходно использует концепты в духе Ницше, правда, трудно сказать, с какой степенью методологической осознанности. Более того, в приведенном выше отрывке (равно как и в ряде других20) можно заметить еще

18 Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть / пер. и вступ. ст. С. Н. Зенкина. М. : Добросвет, 2000.

19 Кайуа Р. Указ. соч. С. 211—212.

20 «Какого бы рода ни была власть — светской, военной или религиозной, — она существует лишь как следствие согласия с нею. Дисциплина в армии образуется не могуществом генералов, а послушанием солдат. На каждой иерархической ступени встает одна и та же проблема: как маршал, так и капрал бессильны, если их подчиненные, более многочисленные и лучше вооруженные, откажутся исполнять их приказы. Как хорошо показал Ла Боэси, рабство бывает только добровольным: у тирана для надзора за людьми есть только их же глаза и уши, а для их угнетения — только их же руки, которые они отдают ему на службу» (Кайуа Р. Указ. соч С. 211—212).

одно влияние — тема ситуативно распределяемого господства и подчинения недвусмысленно отсылает к Ж. Батаю, А. Кожеву и, в конечном счете, Гегелю, то есть иными словами, к диалектике господина и раба и теме суверенности21.

Как относиться к этому влиянию — вопрос спорный. Можно, конечно, расценить его как свидетельство общего спекулятивного характера концепции, поскольку выбранные понятия в каком-то смысле детерминируют результат исследования. Можно также поставить Кайуа на вид то, что заявив о себе как о стороннике социологического подхода, он контрабандой проносит в выводы метафизику и даже «самый научный его текст» (по выражению С. Н. Зенкина22) все же недостаточно научен, — но чего еще ждать от литератора? С другой стороны, независимость от языка и идеал ничем не замутненной эмпирии — пожалуй, всего лишь утопическая идея, даже когда речь идет о полевых, а не кабинетных исследованиях. К тому же рискнем предположить, что в данном случае шаткий баланс между глубокой проблематизацией и соблазном скатиться во вполне «завиральные» теории характеризует и Кайуа и Батая как авторов собственно философских (вне зависимости от того, считать это комплиментом или нет). И в таком случае, коль скоро фальсифицировать философскую мысль через отсылку к фактам, как правило, затруднительно, понимание оптики, в которой была сформулирована концепция, по крайней мере, позволяет очертить ее смысловые и методологические границы, что само по себе может считаться условием внятности. Кроме того, представляется важным, что концепция Кайуа наводит междисциплинарные мосты, создает своего рода платформу (конечно же, не единственно возможную, но, тем не менее), позволяя подходить к эмпирическому материалу этнографии с философскими вопросами о социальном смысле практик сакрализации власти, что, в конечном счете, на пользу и философии, и гуманитарному знанию.

Так как проблема власти вовсе не являлась для Кайуа центральной, объем текста, посвященного этой проблематике весьма не велик, и более того, фрагментарно разбросан по всему пространству книги. Однако имеет смысл компактно эксплицировать те тезисы, к которым он приходит по данному вопросу.

Поскольку власть связывается с сакральным могуществом, которое будучи энергией, онтологически подвижно, она предстает как получаемая извне благодать, которую можно как получить, так и утратить. Стало быть, персонаж, обладающий властью, никогда не является ее субъектом, он лишь агент. Но его наличие в качестве точки полноты присутствия власти имеет вполне определенный социальный смысл, поскольку устанавливает и гарантирует порядок. Соответственно, вопрос в том, по каким правилам распределяется сакральная мана господства. Интересно, что замыкая сакральное и власть, Кайуа,

21 Будучи членами сообщества «Сакральной социологии» в предисловиях к своим книгам и Кайуа и Батай (речь идет о его «Проклятой части» и «Суверенности») с благодарностью признают факт, так сказать, взаимного интеллектуального опыления (см.: Батай Ж. Проклятая часть: Сакральная социология / пер. с фр. С. Н. Зенкин. М. : Ладомир, 2006. С. 316).

22 Зенкин С. Роже Кайуа — сюрреалист в науке // Миф и человек. Человек и сакральное / Р. Кайуа ; пер. с фр. и вступ. ст. С. Н. Зенкина. М. : ОГИ, 2003. С. 24).

тем не менее, не утверждает, что принцип сакрального непременно производит в качестве своего эффекта социальную иерархию. Он, фактически, дает две модели социальной организации, одна из которых (более архаическая) построена на принципе равновесия реципрокальных обменов между фратриями, а вторая на принципе соревнования за престиж, лежащего в основании иерархической социальной структуры. Причем потлач оказывается той практикой, которая переключает режим равновесия в режим иерархии, поскольку в нем «воля к сотрудничеству вытесняется волей к власти»23. В этих рассуждениях опять-таки не трудно увидеть среднее звено между концепциями Мосса и Бодрийяра, но дело даже не в этом. Бодрийяр утверждает, что властная иерархия предполагает закупорку обмена, или обмен в одностороннем порядке, коль скоро престиж начинается с такого дара, который не может быть возмещен. Кайуа же, пусть и вскользь, упоминает о том, что реципрокальность, взаимность обмена в каком-то отношении сохраняется и при наличии иерархии, просто теперь субъектами обмена оказываются не два равных соплеменника, или две фратрии, а правитель и народ как целое, то есть сохранение между ними равновесия обязательств, подкрепляемого циркуляцией благ, гарантирует правильную циркуляцию социальной маны. Связь властного престижа с чрезмерной щедростью даров — мысль, на эмпирическом материале сформулированная Моссом, но на уровне философской концепции прописанная Бата-ем, который в «Проклятой части» формулирует принципы экономики чрезмерных трат. Последняя, в свою очередь, приобретает черты трансгрессии, эксцесса и жертвоприношения, поскольку максимально щедрая растрата — растрата жизни. Однако до столь радикальных выводов Кайуа не доходит, акцентируя внимание на другом моменте. Поскольку правитель есть точка концентрированного присутствия «благодати», отношение к нему получает те же черты амбивалентности, которые свойственны всякому отношению с сакральным. Прежде всего, он изолируется от профанного мира всеми возможными способами, в частности, его табу оказываются обратными по отношению к табу обычных людей. Любого рода неподобающее отношение к священной персоне может быть смертельно опасно как для нее, так и для святотатца, а оскорбление величества приравнивается к покушению на миропорядок. То есть монарх в этом смысле становится 5аеег — до него нельзя дотронуться, не осквернившись или не осквернив. В идеале его задача просто царствовать, но не править, то есть ровно и постепенно распространять свою божественную энергию на вверенную ему часть сущего.

Теперь попробуем тезисно сформулировать ряд предположений, продолжающих логику переноса на феномен власти характеристик амбивалентного сакрального.

Прежде всего, сакрализация власти должна означать не только то, что правитель табуируется, но и то, что само по себе властное могущество должно пониматься в амбивалентном ключе — власть не только освящает фигуру правителя, но и оскверняет ее. Или, точнее, делегируясь как благодать, она

23 Кайуа Р. Указ. соч. С. 210.

становится для своего носителя источником скверны. Амбивалентность как раз в том и заключается, что отследить смену полюсов, точку трансформации энергии и причины этой трансформации трудно, равно как агент власти, по всей видимости, не может при всем своем желании избежать полюса «нечистоты». Соответственно вопрос в том, в каком смысле отправление власти в логике первобытных обществ уже само по себе является скверной, особенно, если учесть, что оно служит поддержанию упорядоченного, а стало быть, благого состояния. Вероятно, одной только концепции порочности злоупотреблений, которые в терминологии Бодрийяра «закупоривают» обмен маной, здесь будет недостаточно, хотя и она, конечно, многое объясняет. Другая возможная версия — постепенное ветшание, иссякание благодати, которое влечет за собой угрозу ветшания мира. Версия, прямо скажем, вполне в духе Фрэзера24: царь есть растительный бог и его вполне естественное «усыхание» может трактоваться в терминах и растраты священных сил и неизбежного постепенного осквернения профанным. Возможна и третья версия — носитель власти, монарх оскверняется ответственностью за причинение смерти. Причем этот пункт отличается от первого, то есть не всегда связан со злоупотреблениями. Две ключевые обязанности правителя — воевать и судить — это обязанности, предполагающие пролитие крови, причем, что особенно скверно, крови соплеменников. Конечно, в случае казни, само исполнение приговора делегируется специальному лицу, причем то известное обстоятельство, что статус палача всегда маргинализирован (это всегда фигура проклятая) позволяет сделать вывод о степени ритуальной нечистоты и опасности убийства «своих», даже когда оно оправданно и необходимо. В любом случае, обязанность выносить такие решения так же как необходимость терять людей в войнах, — все это не может не служить источником скверны для носителя власти. В каком-то смысле этот вариант осквернения не обязательно предполагает темпоральность процесса трансформации благодати в скверну. Вспомним о диалектике господина и раба в редакции Кожева и Батая. Сувереном становится тот, кто в ситуации соперничества готов умереть сам, но также готов и убивать. Как пишет Батай, «побуждения суверенного человека фундаментальным образом делают его убийцей»25. И эта формула во всех смыслах обратима. Совмещая гегелевский сюжет о суверенности (распределении властвующих и подвластных на основании отношения к смерти как критерия) и моссовский сюжет об эскалации щедрости обмена в потлаче и жертвоприношении, можно получить следующий тезис: носитель власти представляет собой отсроченную жертву. То есть право на властную харизму дается авансом в обмен на будущую жертвенную смерть правителя, и тот факт, что практики ритуального умерщвления царей известны в избытке, подтверждает этот тезис. Жертва всегда священна26, поэтому правящее лицо при инаугурации наделяется

24 Фрэзер Дж. Золотая ветвь: Исследование магии и религии. М. : Политиздат, 1980.

25 Батай Ж. Суверенность // Проклятая часть: Сакральная социология / Ж. Батай ; пер. с фр. С. Н. Зенкин. М. : Ладомир, 2006. С. 331.

26 Функциям ритуальной практики жертвоприношения посвящена статья «Архаическое и современное тело жертвоприношения: трансформация аффектов» ( Иваненко Е. А., Корецкая М. А., Савенкова Е. В. Архаическое и современное тело жертвоприношения: трансформация аффектов // Вестник Самарской гуманитарной академии. Серия «Философия. Филология». 2012. № 2(12). С. 17—41.

благодатью наперед. И в этом нет ничего особо странного, если время понимается циклически: он просто посвящен-обречен, и уже в этом смысле сакрален. Но поскольку вместе с инсигниями правитель получает и право на причинение смерти, он также сразу наделяется и скверной. Что, кстати, отнюдь не означает снижения энергетического потенциала — негативное, нечистое сакральное тоже представляет собой весьма действенную силу. В конце концов, когда ритуал жертвоприношения царя имел место, с его помощью и возвращалась задолженность по благодати, и компенсировалось причинение смерти внутри племени. Еще одна небезынтересная тема — различение светской и духовной власти, которое в свете проблемы амбивалентности может быть истолковано как эффект специализации на легитимном пролитии чистой и нечистой крови. Тот факт, что до появления монотеизма эта специализация была относительной, и правитель окончательно утратил жреческие функции только в христианстве, наводит на определенные размышления. Если при политеизме амбивалентность святости и скверны в отношении сакрального вообще и сакрализации власти в частности была внутренне оправдана и логична, и потому правитель мог демонстрировать обе эти стороны, чтобы доказывать свой авторитет, то монотеизм оказался перед проблемой теодицеи вообще и оправдания жестокости светской власти в частности. В силу того, что правитель обязан причинять смерть, оскверняющая сторона не может быть снята со светской власти, но и не может быть оправдана. Поэтому едва наметившееся разделение сакральных полномочий царя и жреца стало значительно более радикальным: полностью освящающим характером теперь стала обладать власть духовная, а не светская, причем возник острый вопрос об их субординации.

Конечно, все это только гипотезы, нуждающиеся в продумывании и обосновании или опровержении конкретным этнографическим материалом (пусть и кабинетным, а не полевым способом). Но эти гипотезы позволяют сформулировать ряд проблем. Например, смысл фактического совпадения циркуляции «маны» и циркуляции смерти в случае сакрализации власти требует дополнительной экспликации, и тот факт, что на него так или иначе указывает с большими или меньшими пояснениями значительное число авторов (Ж. Ба-тай, К. Шмит, Дж. Агамбен, М. Фуко, Ж. Бодрийяр) еще не снимает проблему как таковую. Например, Агамбен показывет, что логика суверенной власти, производящей эффекты сакрализации, на пределе обретает свою истину в лагерном режиме (концлагаре в частности) как режиме тотального чрезвычайного положения, в котором всякая жизнь рассматривается как vita sacra, а потому в любой момент может быть подвергнута насилию, отнята или использована как политический аргумент. При этом практический вывод впечатляет своей утопичностью: если мы не желаем жить в лагере, следует отказаться от суверенной власти, и, соответственно, от порочных процедур сакрализации. Однако проблема, как минимум в том, что суверенная власть с ее логикой жертвенного эксцесса по-прежнему чрезвычайно соблазнительна, причем, прежде всего, для тех, кто потенциально может оказаться в статусе vita sacra. Смерти, имевшие место при разного рода политических конфликтах, до сих пор проходят по категории жертвы. И, похоже, власть они не только оскверняют, так что складывается ощущение, что действительно десакрализованная власть никому

особо не интересна. Как представляется, амбивалентность сакральной власти оказывается и практической и теоретической проблемой, по крайней мере, постольку, поскольку чем больше эксплицируются ее механизмы, тем сложнее занять по отношению к ней однозначную и при этом вменяемую позицию. «Все, что не сжигается — гниет27» — не просто тезис сакральной социологии, но своего рода императив, обладающий и убедительностью, и определенным романтическим обаянием, но если принимать практические выводы из него всерьез, можно с удивлением себя обнаружить в весьма нелицеприятной роли. Можно ли из этого затруднения сделать вывод о том, что амбивалентность — характеристика не только сакрального и сакральной власти, но и власти как таковой? И если это так, то каков статус этого утверждения? Имеет ли он, скажем, онтологический смысл, даже если его происхождение сугубо перформативно? При этом вполне может статься, что амбивалентность — пустой концепт, что, правда, еще не обязательно делает его концептом бессмысленным, по крайней мере, если он послужит тому, чтобы провести различия и выстроить серии феноменов, провоцирующих мысль на добротное философское недоумение.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Агамбен, Дж. Иошо заеег. Суверенная власть и голая жизнь. — М. : Европа, 2011.

2. Батай, Ж. Проклятая часть: Сакральная социология / пер. с фр. С. Н. Зенкин. — М. : Ладомир, 2006. — С. 316.

3. Бодрийяр, Ж. Символический обмен и смерть / пер. и вступ. ст. С. И. Зенкина. — М. : Добросвет, 2000.

4. Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения / пер. с фр. и послесл. Д. Кралечкина ; науч. ред. В. Кузнецов. — Екатеринбург : У-Фактория, 2007.

5. Дюркгейм, Э. Элементарные формы религиозной жизни. Тотемическая система в Австралии // Мистика. Религия. Наука. Классики мирового религиоведения. — М. : Канон+, 1998.

6. Жирар, Р. Насилие и священное / пер. с фр. Г. Дашевского. — М. : Новое литературное обозрение, 2010.

7. Забияко, А. П. Категория святости. Сравнительное исследование лингворелигиозных традиций. — М., 1998.

8. Иваненко Е. А., Корецкая М. А., Савенкова Е. В. Архаическое и современное тело жертвоприношения: трансформация аффектов // Вестник Самарской гуманитарной академии. Серия «Философия. Филология». — 2012. — № 2(12). — С. 17— 41.

9. Кайуа, Р. Миф и человек. Человек и сакральное / пер. с фр. и вступ. ст. С. Н. Зенкина. — М. : ОГИ, 2003.

10. Мосс, М. Социальные функции священного. Избр. произведения / пер. с фр. под общ. ред. И. В. Утехина. — СПб. : Евразия, 2000.

11. Отто, Р. Священное. Об иррациональном в идее божественного и его отношении с иррациональным. — СПб. : Изд-во СПбГУ, 2008.

12. Слотердайк, П. Критика цинического разума / пер. с нем. А. Перцева. — Екатеринбург : У-Фактория ; М. : АСТ, 2009.

13. Фрэзер, Дж. Золотая ветвь: Исследование магии и религии. — М. : Политиздат, 1980.

14. Элиаде, М. Священное и мирское / пер. с фр., предисл. и коммент. Н. К. Гар-бовского. — М. : Изд-во МГУ, 1994.

27 Кайуа Р. Указ. соч. С. 254.

Амбивалентный характер концептуализации цвета в текстовом пространстве Томаса Гарди Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

Всероссийская научно-практическая конференция «НОВЫЕ ТЕНДЕНЦИИ В ОБРАЗОВАНИИ И НАУКЕ: ОПЫТ МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ»

г. Ростов-на-Дону, 27 февраля 2014 г.

АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ СОВРЕМЕННОЙ ЛИНГВИСТИКИ

А.А. Величко

Северо-Кавказский федеральный университет, г. Ставрополь, Россия

АМБИВАЛЕНТНЫЙ ХАРАКТЕР КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИИ ЦВЕТА В ТЕКСТОВОМ ПРОСТРАНСТВЕ ТОМАСА ГАРДИ

В статье рассматриваются особенности концептуализации цвета в романе Т. Гарди «Тэсс из рода Д’Эр-бервиллей» с акцентом на амбивалентности цвета, реализуемой посредством трансформации цвета. Высо -ким прагматическим потенциалом обладают индивидуально-авторские синонимические ряды, цветовые компоненты которых меняют в различных контекстах свою оценочность на противоположную.

Ключевые слова: цветообозначение, амбивалентность цвета, концептуализация, цветовая картина мира, прагматический потенциал.

The article considers specifics of color conceptualizing in the novel «Tess of the d’Urbervilles» written by Th. Hardy. The main attention is paid to the color ambivalence implemented by the transformation of color. The color components of author’s unique synonymic rows, which in some contexts change their evaluative nature to the opposite one, are of high pragmatic potential.

Key words: color naming, color ambivalence, conceptualizing, the color scene of the world, pragmatic potential.

В семантическом пространстве романа Т. Гарди «Тэсс из рода Д’Эрбервиллей» цветовая картина мира реализуется как посредством конвенциональных цветообозначений, так и индивидуально-авторских номинаций цвета, отражающих особенности авторского мировидения и отличающихся в своем большинстве амбивалентным характером. Функционально-прагматическая специфика единиц, формирующих цветовое поле романа, свидетельствует о том, что писатель, с одной стороны, любуется окружающим миром, наслаждается его красотой, а с другой, дисгармония, разлад с действительностью воспринимаются им как нечто пугающее, вызывающее тревогу и грусть. Немецкий философ, социолог и музыковед Т.Адорно высказывает сомнение относительно того, что краски и звуки способны уже сами по себе что-то выражать, так как «красноречивость они обретают лишь посредством контекста, в котором они существуют» [1, с. 135].

Отличительной чертой авторского зрительно-оценочного мировосприятия является импрессионистский стиль использования цветовой лексики, когда картина предстает как чистое «настроение», достигаемое за счет употребления разнообразных промежуточных цветообозначений, окказиональных наименований цвета, содержащих информацию о яркости и насыщенности цвета (типа темный, светлый, сумрачный, сияющий, туманный и т.п.) и выступающих в функции метафорических эпитетов, олицетворений, сравнений и оксюморонных сочетаний. Особенностью импрессионистского стиля использования цветообозначений Т. Гарди можно считать восприятие и вербализацию какого-либо цвета в

«созвучии» с другим цветом с акцентом на контрастирующих цветах, что также можно считать свидетельством двойственности и амбивалентности авторского мировосприятия.

Согласно нашим наблюдениям, двойственность художественной категоризации цвета связана в большинстве случаев не столько с красочным описанием предмета, сколько с прагматическим контекстом его восприятия читателем (другими персонажами). Гарди достигает этого путем модификаций цвета — как в отношении одного цвета посредством изменения оценочного вектора на противоположный, так и посредством взаимодействия нескольких цветов и перехода от одного цвета к другому. Методологически важным для нашего исследования является трактовка понятия «эстетическая значимость цвета»: чем проще механизм восприятии цвета, тем выше его эстетический эффект; чем больше затрачивается эстетической энергии при восприятии цвета, тем ниже его эстетическая значимость [4, с. 10], при этом, как показывают эксперименты, хроматические цвета воспринимаются проще, чем ахроматические, которые требуют больших интерпретационных усилий.

Значительным прагматическим потенциалом в плане выражения эстетического идеала Гарди отличается микрополе белого цвета, способного еще в древности выражать большое количество идей, обладающего смысловой емкостью, многозначностью, призна-ковостью, амбивалентностью, денотативной неопределенностью, способностью вступать в сложные семантические отношения на текстовом уровне, совмещая семантический и прагматический компоненты своего значения и обрастая приращенными смыслами, что в конечном итоге обусловливают широкое использование данного цветообозначения как в прямом, так и в метафорическом значениях [5, с. 213]. Следует отметить, что ахроматические цвета белый и черный представляют собой самый древний словарь простейших цветов, восходящих к дуализму света и тьмы и ставших впоследствии символами двух принципов — добра и зла [7, с. 369].

Так, в исследуемом нами романе white (белый) является не только самым частотным цветообозначеним, но и самым функционально активным, раскрывающим различные индивидуально-авторские смыслы, что соответствует установленному факту о наибольшей частотности древней цветовой триады черный — белый — красный в художественной литературе разных эпох и народов [5, с. 132]. Именно ЦО white как важная составляющая цветовой картины мира Гарди приобретает в романе большой ассоциативно-прагматический потенциал и концептуальную значимость, осуществляя семантизацию вынесенной в подзаголовок характерной черты главной героини — ее чистоты и способствуя при этом активизации других составляющих концепта «чистота» [3, с. 8]. Подзаголовок наделяется, таким образом, функцией «пояснения-подсказки» для читателя, характерной для произведений XIX в. [6, с.135] и способствующей восполнению концептуальной недостаточности имени собственного: A pure Woman Faithfully Presented (Чистая женщина, правдиво изображенная).

Анализ показал, что цветообозначение white приобретает приоритетную концептуальную значимость, обусловленную авторской интенцией: данная лексема отличается высокой степенью повторяемости, разнообразной сочетаемостью, способностью выражать различные оттенки смысла и направлять читательскую рецепцию. Иными словами ввиду ее полисемии, па-

радигматических связей, метафоричности, дискурсивного поведения, ассоциативного и прагматического потенциала эту признаковую лексему можно считать ключевым текстовым знаком, раскрывающим амбивалентность авторского восприятия характеров и среды.

Эстетическую ценность и концептуальную значимость для характеристики главной героини и ее жизни приобретает ЦО white в сочетании с самыми частотными номинациями gown и road, изучение контекстов которых позволяет сделать вывод о символически-амбивалентном характере данных атрибутивных номинаций, по особому раскрывающих трагическую судьбу героини. Так, белое платье является традиционным символом чистоты, добродетели и целомудрия [8, c. 134-149], поэтому Тэте впервые предстает перед читателем именно в белом платье. Как уже отмечалось, обыденное сознание сохранило функциональную значимость и восходящую к древности амбивалентную символичность белого, использование которого в художественной речи позволяет емко и экспрессивно выражать контрастирующие смыслы:

…though the whole troop wore white garments, no two whites were alike among them. Some approached pure blanching; some had a bluish pallor; some worn by the older characters inclined to a cadaverous tint, and to a Georgian style [9] — …хотя все участницы процессии одеты были в белые платья, не было здесь двух одинаковых белых тонов. Иные платья по цвету приближались к идеально белому, другие отличались какой-то свинцовой белизной, были и такие, облекавшие особ постарше, которые приняли мертвенный оттенок и сшиты были по моде времен Георгов.

Именно амбивалентность белого, положенная автором в основу разных тонов белых платье у женщин разного возраста, позволяет сжато и экспрессивно изобразить весь жизненный путь женщины — от светлой невинности в юности до свинцово-мертвенной бледности в старости. Отметим, что английский градационный ряд более дифференцирован по цвету и более выразителен: pure blanching (усиление качества посредством концептуально значимого pure: именно такое, отличное от всех остальных по своей белизне платье было на Тэсс) — a bluish pallor (букв. бледность с синеватым оттенком, когда уже утрачены краски юности) — cadaverous tint (мертвенная бледность, имплицирующая приближение окончания жизненного пути). В этом случае можно говорить об эстетической функции «внутренней трансформации цвета», т.е. смене цветообозначением оценочного знака на противоположный, концентрированном взаимодействии мелиоративных и пейоративных смыслов посредством энантиосемии.

Индивидуально-авторским характером отличается контрастное противопоставление белого и желтого цветов: white gowns on the green (атмосфера праздника: белые платья на зеленом лугу) — yellow melancholy [9] (желтая тоска дома, в освещенной одной свечей комнате), маркирующее резкую смену настроения и эмоционального состояния героини (the jar of contrast — в обозначении автора). Гарди использует цвет как один из способов психологизации повествования и описания характера героев во всей их полноте и противоречивости, что можно считать свидетельством важности зрительно-оценочного восприятия как самой среды, так и героев, стремящихся к гармонии с нею.

В заключение можно констатировать, что для Гарди характерна ориентация при создании эстетической системы цветовых номинаций в большей мере на сходства, чем на различия: он использует достаточно большое число дифференцированных цветообозначе-ний и, прибегая к сравнениям, нюансируя отдельные цвета и их оттенки, создает индивидуально-авторские градуальные синонимические ряды, компоненты которых меняют в различных контекстах свою оценочность на противоположную.

ЛИТЕРАТУРА

1. Адорно В.Т. Эстетическая теория. Пер. с нем. А.В. Дранова. М.: Республика, 2001. 527с.

2. Гарди Т. Тэсс из рода д’Эрбервиллей: (электронный документ). М.: Правда, 1983. Библиотека Максима Мошкова (www.lib.ru).

3. Карасик В.И. Концепт как единица лингвокультурного кода // Известия Волгоградского государственного педагогического университета. Серия Филологические науки. 2009. № 10 (44).

4. Ковенникова Е.В. Эстетическая значимость цвета: автореф. дисс. …к. филос. н. М., 1982. 24 с.

5. Москович В.А. Статика и семантика. Опыт статического анализа семантического поля. М.: Наука, 1969. 304 с.

6. Николина Н.А. Филологический анализ текста. М.: Академия, 2003. 256 с.

7. Порталь Ф. Символика цвета от античности до нового времени // Серов Н.В. Античный хроматизм. СПб.: Лисс, 1995.

8. Яньшин П.В. Психосемантика цвета. СПб.: Речь, 2006. 368 с.

9. Hardy T. Tess of the d’Urbervilles: (электронный документ). 1891, 402 с. Feedbooks (www.feedbooks.com).

Наши статьи — PR-агентство Гуров и партнеры

9 января 2019 года

Информатизация общества: амбивалентный характер социальных изменений

Cтатья в формате .pdf

Ф.Н. Гуров

 

Как цитировать статью: Гуров Ф. Н. Информатизация общества: амбивалентный характер социальных изме- нений // Ценности и смыслы. 2018. No 6 (58). С.83—96.

В статье проводится социально-философский анализ последствий информатизации общества. Исследуется развитие информационных технологий, провоцирующее изменение коммуникативных практик, а также влияние информационно-коммуникационных технологий (ИКТ) на общественное и индивидуальное сознание современного человека. В ходе анализа раскрывается амбивалентный характер социальных последствий информатизации. Показывается, что развитые ИКТ, являясь значимым ресурсом государства и общества, в то же время провоцируют появление специфических форм обращения с информацией, вызывают проблемы со вниманием и ослабление навыков критического мышления. Показывается, как специфические особенности организации информационного пространства Сети (такие как гипертекстуальность, мультимедийность и избыточность информации) формируют клиповое сознание современного человека. Раскрывается специфика клипового мышления, формирующегося в ситуации тотальной доступности и информационного излишка. Приводятся примеры технологий управления вниманием с помощью новейших ИКТ, затрагиваются проблемы достоверности информации и манипуляций сознанием.
Анализируя указанные явления, спровоцированные информатизацией, автор акцентирует внимание на необходимости сформулировать ценностные ориентиры информационного общества. Обосновывается необходимость внедрения образовательных программ, направленных на формирование аудиовизуальной грамотности и навыков самостоятельного, критического и саморефлексивного мышления. Подчеркивается, что дальнейшее развитие ИКТ может быть недеформирующим средством прогресса только в том случае, если спровоцированные им эффекты преобразования социальной действительности гармонизированы адекватной трансформацией всех институтов общества.
Ключевые слова: информатизация, информационное общество, информационно-коммуникационные технологии (ИКТ), клиповое мышление.

Введение
Информатизация за последние два-три десятилетия прочно вошла в жизнь современного человека, оказывая все возрастающее влияние на все сферы общественного бытия (экономику, политику, массовое и индивидуальное сознание). Вместе с тем, существуя в качестве вполне реальной действующей силы, информатизация как феномен все еще не получила адекватного всестороннего социально-философского осмысления в научной литературе.

Задачей подобного исследования, на наш взгляд, должна стать попытка ответить на те насущные и острые вопросы социального и философского мировоззренческого характера, которые ставит перед всем обществом в целом и перед каждой отдельной личностью все большее распространение информационно-коммуникационных технологий.

В обществе ведется активное обсуждение правовых, социальных, философских, психологических и иных проблем, порождаемых развитием информационно-телекоммуникационных технологий. Подавляющее большинство концепций и программ развития информационного общества основываются на том, что в информационную эпоху информация становится «стратегическим ресурсом общества, сопоставимым по значению с ресурсами природными, людскими и финансовыми» [5]. Информатизация общества — это понятие, схватывающее основную суть процесса проникновения новых информационно-коммуникационных технологий во все сферы жизнедеятельности человека: экономику, политику, культуру.

В этой небольшой статье попытаемся выявить некоторые социальные последствия информатизации, показать, что новейшие ИКТ не только меняют формы производственного и социального взаимодействия, но и распространяют свое воздействие гораздо шире, меняя наш коммуникативный опыт и сферу индивидуального сознания.

Амбивалентный характер информатизации общества
Для современной эпохи характерно стремительное развитие информационных технологий, а также объединение всех развивавшихся на протяжении прошлого века технологий общения в глобальную единую информационно-коммуникационную систему.

Информатизация, проникая во все сферы жизни общества, сама становится социальным и экономическим фактором, определяющим дальнейшее развитие человечества. Обладая небывалыми техническими возможностями хранения и обработки огромного массива информации, используем ли мы открывшиеся перспективы в полной мере? Какие опасности таят в себе новые информационные технологии?

Доступность и переизбыток информации. Современный Интернет — это миллиарды терабайт информации, при этом никогда прежде в истории человечества информация не была такой доступной.

Библиотечные фонды, архивы, документы, энциклопедии, аудио- и видеоданные в свободном (или почти свободном) доступе представлены во Всемирной сети. Каждый день объем данных растет экспоненциально. По сравнению с человеком доцифровой эпохи мы находимся в ситуации переизбытка и тотальной доступности информации. Ее количество несопоставимо ни с объемами индивидуальной человеческой памяти, ни с продолжительностью единичной человеческой жизни (так, например, сервис YouTube ежедневно фиксирует более миллиарда просмотров, если бы все эти ролики смотрел один человек, он потратил бы на это чуть больше 114 тысяч лет).

Не вызывает сомнений, что наличие оцифрованных хранилищ всего накопленного человечеством культурного наследия— это значимый информационный ресурс государства и общества, который в совокупности с открытым доступом к информации открывает широкие перспективы для развития науки и образования.

Согласимся с В. Растригиным: «Оцифрованная Культура — свободная Культура. Она — прозрачна, сопоставляема и анализируема. Она компактна. Тексты всей РГБ войдут в два чемодана. Цифровая Культура динамична и беспристрастна. Она оживляет многие незаслуженно забытые материалы, беспристрастно отсылая к ним. Ее легко проверить и организовать в нечто большее, чем собрание текстов и картинок…» [8].

Современная электронная энциклопедия на принципах Веб 2.0 имеет две специфические особенности по сравнению с энциклопедией традиционной: гипертекстуальность и мультимедийность. Организованная по принципу разветвленного гипертекста и доступная без каких-либо ограничений в Сети, помимо текстовой информации она содержит фотографии, звукозаписи, музыкальное сопровождение и видеофрагменты (примеры в Рунете: «Большая энциклопедия Кирилла и Мефодия» и сопутствующий онлайн-ресурс «Мегабук», электронная научно-популярная энциклопедия «Кругосвет»; российский сегмент «Википедии».)

Гипертекстовая модель электронной энциклопедии предполагает свободный переход по множеству гиперссылок и делает необязательным сплошное чтение текста. Об особенностях поверхностного чтения и клиповости мышления современного человека речь пойдет ниже. Пока же отметим, что такие особенности Веб.2.0-энциклопедий, как нелинейная организация и мультимедийность, сами по себе амбивалентны.

С одной стороны, этот цифровой ресурс на сегодня является эффективным средством информационной поддержки образования и самообразования.

С другой стороны, само по себе наличие оцифрованных библиотек не ведет к увеличению количества читателей. Недостаточно лишь предоставить доступ к информации, например, с помощью оцифровки «открыть» онлайн все музеи. Чтобы раскрылся весь познавательный и эвристический потенциал этого инструмента информатизации, у зрителя должна быть развита способность осмысленно воспринимать произведения искусства. Условиями такого осмысленного восприятия выступают и наличие свободного времени в совокупности с сосредоточенностью, и определенная культурная подготовка, и образование, а также специфическая аура (если в терминах франкфуртцев), настрой на встречу с прекрасным.

Веб 2.0 — это платформа для всех возможностей, от самых грубых до возвышенных. При этом избыточность, мультимедийность и гипертекстовая организация информации — это то, что коренным образом отличает Сеть от любых библиотек, архивов, банков данных. Именно поэтому здесь так легко сбиться, отвлечься, запутаться во множестве гиперссылок.

Проблемы внимания и цифровая деменция. В ситуации избыточности информации дефицитом становятся внимание и способность к критическому мышлению. Г. В. Сорина в статье «Критическое мышление: история и современный статус» говорит о том, что «критическое мышление предполагает: навык рефлексии над собственной мыслительной деятельностью, развитие навыков аналитической деятельности, умение работать с понятиями, суждениями, умозаключениями, вопросами, способность оценивать те же умения у других» [9]. Автор соглашается с доводами, что в новых условиях «в образовательной системе должно произойти смещение акцента с усвоения объема информации на „раскрутку мозгов“ и развитие самостоятельного, критического и саморефлексивного мышления» [Там же]. Неслучайно в западной системе образования начиная с 1970-х годов курс «Критическое мышление» является обязательным в учебных планах крупнейших международных образовательных центров и университетов. Таким образом, информатизация оказывает влияние на смену образовательной парадигмы, в которой не последнее место должно быть отведено курсу «Критическое мышление».

Новые цифровые технологии замещают многие способности человеческого мозга. Сегодня нет необходимости в запоминании больших объемов информации, чтобы что-то узнать, достаточно «погуглить». Не нужно знать карты местности, GPS-навигатор подскажет. Многие эксперты в области современных информационно-коммуникационных технологий говорят о «цифровой деменции» как об опасном недуге современного человека [10, с. 37—39].Частая рассеянность внимания — нередкая ситуация для детей и подростков и еще одна примета психологического состояния активного пользователя Сети (наряду с номофобией и различными видами игровых зависимостей). Интернет предлагает настолько обширный спектр возможностей, что большую часть времени нахождения в Сети мы посвящаем отслеживанию этих возможностей, лишь ненадолго останавливаясь на той информации, которой удалось привлечь наше внимание.

В экономике появился специальный термин «attention management — управление вниманием» [12], когда информация рассматривается как продукт, товар, а потенциальный участник информационно-коммуникационного процесса как потребитель, покупатель.

В современном обществе информация в совокупности с новейшими информационными технологиями становится средством влияния на общественное, групповое и индивидуальное сознание, имеющее заметный деструктивный эффект. Сознание человека в современных условиях становится объектом, за который борются создатели аудиовизуальной продукции. Последние исходят из утилитарных соображений, которые могут быть далеки от гуманистических идеалов. Это усложняет задачу выбора информационных продуктов потребителем. Таким образом сложившаяся ситуация обусловлена низким уровнем критического мышления рядового пользователя и все возрастающими возможностями новейших манипулятивных техник.

В Интернете, в этом водовороте равнозначной информации, единственной иерархией значимости той или иной информации оказывается ранжирование информационных ресурсов роботами поисковой системы при ответе на «поисковой запрос». Создатели интернет-сайтов различными способами борются за наше внимание. Чтобы информация не осталась незамеченной, ее подают определенным образом: дизайн интернет-страницы разрабатывается с учетом особенностей работы зрительного внимания человека. Сложные алгоритмы вычисляют наши предпочтения, предугадывают целевые аудитории для рекламодателей, специалисты настраивают таргетированную, т.е. нацеленную на конкретную аудиторию, рекламу. SEO-специалисты улучшают параметры сайтов, определяющие их позиции в поисковых выдачах. Все перечисленное — это только верхушка айсберга, и проблема манипуляции сознанием с использованием современных информационных технологий может стать предметом отдельного исследования.

Пока же остановимся на принципиальном допущении, что избыточность и нелинейная организация информации в Интернете, вместе с наличием огромного количества отвлекающих шумов, приводит к тому, что внимание человека рассеивается. Для того, кто много времени проводит в Интернете, становится привычной поверхностная манера просмотра информации вместо вдумчивого чтения, а также работа в режиме многозадачности. Всем нам знакома ситуация, когда на экране компьютера открыто сразу несколько «окон» и, помимо выполнения какой-то основной задачи, человек одновременно общается с другом в мессенджере (или даже ведет параллельно несколько диалогов) и смотрит новый сезон сериала.

Нейл Постмен, авторитетный исследователь средств массовой информации, полагал, что с появлением телевидения происходит исторический разрыв с так называемым «типографским мышлением» [11]. Информатизация общества, свидетелями которой мы все сегодня являемся, на наш взгляд, еще больше усугубляет этот разрыв. «Печатное слово имеет сильнейшее пристрастие к объяснению; оно требует изощренной способности мыслить концептуально, дедуктивно и последовательно, высокой оценки причины и следствия, недопустимости противоречий, большой способности к беспристрастности и объективности, терпимости к замедленной реакции» [Там же]. Совсем другое дело — телевидение, основная функция которого — развлечение. «Информация и развлечения, образование и пропаганда, релаксация и гипноз — все сливается и затуманивается в языке телевидения«,— полагал другой крупнейший ученый М. Кастельс [6]. В еще большей степени это относится к сети Интернет. Мультимедийный новостной и образовательный контент, компьютерные игры, общение в мессенджерах и социальных сетях на экране одного компьютера или смартфона приводит к микшированию содержания.

На самом раннем этапе развития Всемирной паутины Кастельс отмечал, что «Интернет охватывает в своей сфере большинство видов культурного выражения во всем их многообразии, предрекая конец различию между аудиовизуальными и печатными средствами массовой информации, общедоступной и высокой культурой, развлечениями и информацией, образованием и пропагандой» [Там же]. «Все проявления культуры <…> соединяются в той цифровой вселенной, которая связывает в гигантском историческом супертексте прошлые, настоящие и будущие проявления коммуникативной мысли. Делая это, Интернет строит новую символическую среду. Делает виртуальность нашей реальностью» [Там же]. В этой новой реальности, очевидно, и поведение человека обретает новые специфические качества, и сам человек, его сознание, меняется.

Клиповое мышление. С одной стороны, гипертекстовая и мультимедийная организация информации на платформах Веб 2.0. делает процесс работы с информацией более гибким, а активность в режиме многозадачности, возможно, повышает общую эффективность. С другой стороны, привыкая к такому способу взаимодействия с информацией, не страдают ли другие специфически человеческие когнитивные способности?

Одна из основных характеристик интеллекта — это способность оценивать различные возможности с тем, чтобы направлять действия к поставленной цели. Целеполагание, эта специфическая особенность человеческой активности, подразумевает, в частности, умение планировать, способность к исполнению прагматического сценария, выработку стратегий достижения поставленной цели. Конечно, мы не говорим, что современный пользователь Сети утратил способность ставить прагматические задачи. Однако Интернет предлагает ему слишком много соблазнов — клиповые предложения, в единицу времени превышающие возможность их рассмотреть. Ставшее популярным в последнее время сравнение Интернета с клипом неслучайно. Для клипа характерен убыстренный монтаж с целью достижения большей динамики эмоций. Термин «клиповое сознание» стал уже устоявшимся в научной и популярной литературе для описания того, как современный человек воспринимает медиатексты в условиях избытка информации.

В. В. Миронов называет клиповое сознание умонастроением эпохи. По справедливому замечанию Миронова, «символы и образы под колоссальным влиянием научно-технического прогресса формируются и изменяются настолько стремительно, что человек не способен их осознать, сопоставить с предыдущими ценностями, люди начинают их просто употреблять, и доминирующим фактором становится не суть или качество продукта, а система его распространения» [7]. Это создает предпосылки, чтобы манипулировать сознанием человека, навязывать ему те или иные формы поведения. Индивид воспринимает информацию образно, пропуская стадию рефлексии и не контролируя данный процесс рационально. Таким образом, формируемая культура не основывается на дискурсивном методе осмысления, а ограничивается образным.

Для клипового сознания характерна большая скорость восприятия образов, для него характерны визуальность, эмоциональность, ассоциативность. Кажется, сегодня стало обязательным требование преподносить информацию в красочном, броском, привлекающем внимание виде. В Интернете, как и в клипе, превалирует способ преподнесения информации в коротком, обрывочном формате. При этом тональность, настроение оказывается зачастую важнее смысла. Таким образом, акцент в культуре смещается с рациональной на эмоциональную компоненту. Вдумчивое чтение, возможное в библиотеке, сменяется просматриванием текстов и картинок в Интернете. При этом, как мы уже говорили выше, страдает способность к критическому мышлению, ведь главная роль отведена настроению, впечатлению, а не осознанию информации.

Современные школьные учителя литературы сетуют на неумение школьников читать «как следует», говорят о короткой памяти учеников, рассеянности, неспособности сосредоточиться. Социологи отмечают среди особенностей нового цифрового поколения — неприятие авторитетов и отсутствие вкуса.

Исследование «Новое поколение» фонда «Общественное мнение» выявило у поколения Z (рожденных в 2000-е годы) такие психологические характеристики, как: техническая грамотность, творческая активность, постоянный поиск «яркой красочной картинки». Как отмечает директор проекта «Новое поколение», доктор социологических наук Лариса Паутова, «новые дети по-другому воспринимают информацию. Они привыкли, что все должно быть ярким, зрелищным, наглядным» [4]. «Это дает и плюсы, и минусы. Учителя отмечают, что у современных детей форма преобладает над содержанием. Ребенок может с легкостью сделать электронную презентацию — красивую, наглядную, яркую, но по содержанию неглубокую, поверхностную. Обилие и разнообразие информации не дает возможности для детальной, скрупулезной, аналитической работы, и в этом их слабость» [Там же].

Так, благодаря информатизации в современной культуре, дефицитом становится не информация, а способность в ней ориентироваться. Специфические особенности ИКТ, такие как: гипертекстовая организация информации в сети и мультимедийность, а также избыток и доступность информации (нет необходимости запоминать, чтобы знать) делают сознание современного человека клиповым. А в связи с отсутствием авторитетов и профессиональных фильтров в Сети рядовой пользователь демонстрирует неспособность к критическому восприятию информации.

До появления глобального информационно-коммуникационного пространства мир коммуникации оставался иерархичным, и иерархия эта была, если можно так сказать, вертикальной. Мир делился на говорящих и слушающих. При этом «возможность говорить» всегда означала некую привилегированность говорящего, его власть. В любой из коммуникационных сфер эта возможность (или привилегия) обеспечивалась посредством преодоления сложной системы фильтров. Даже демократия как политическая система, хотя и предполагала по сути своей участие в политической коммуникации посредством голосования всех граждан, однако в действительности доступ как на парламентскую трибуну, так и в СМИ (газеты, телевидение) имел далеко не каждый. Еще более сложная система отбора (в сравнении с политическим) охраняла университетские кафедры и страницы научных энциклопедий. Современные ИКТ предоставляют возможность говорить на большую аудиторию о чем угодно любому человеку. Иерархии, цементировавшие до сегодняшнего дня культуру, размываются на наших глазах. И если онлайн-коммуникация и не упраздняет социальные статусы, то, по крайней мере, позволяет их игнорировать. Внутри этой коммуникационной среды наряду с профессором может высказаться любой дилетант-любитель, рядом со стихотворением А. С. Пушкина может быть размещено «творение» каждого «рифмоплета». Вопрос достоверности информации актуален сейчас как никогда.

В мире Интернета упраздняются не только социальные статусы, но и ставятся под сомнение, или же вовсе нивелируются авторитеты вообще. У современного пользователя, привыкшего к разнообразию неструктурированных фактов, ослабевает способность к систематизации и анализу информации. Утрачивается умение отличать важное от второстепенного, выделять необходимое и достаточное, а ведь это основные логические процедуры мышления. Можно сравнить Интернет с чудом памяти всепомнящего Фунеса из рассказа Х. Л. Борхеса, которая походила на «сточную канаву». Но, что интересно, обладая такой феноменальной памятью (а значит, будучи очень информированным), Фунес был неспособен к абстрактному мышлению. «Мыслить — значит забывать о различиях, обобщать, абстрагировать. В загроможденном предметами мире Фунеса были только подробности, к тому же лишь непосредственно данные» [3, с. 161–169]. Современный человек, обладая мгновенным доступом ко всем накопленным за века знаниям, все реже читает длинные тексты, зачастую не способен мыслить логически, а не образно, систематизировать и анализировать информацию, а не бродить по бескрайним и бесструктурным информационным просторам.

И. Ю. Алексеева в качестве значимой проблемы информационного общества исследует проблему интеллектуального суверенитета. Этот термин она определяет как «право субъекта распоряжаться собственным интеллектом, развивать его, реализовывать его возможности, добывать знания и самостоятельно оценивать поступающую информацию» [1]. Отмечая, что в целом аудиовизуальная культура Глобальной сети амбивалентна по отношению к интеллектуальному суверенитету, И.Ю. Алексеева тем не менее выделяет следующие тенденции: «девальвация идеалов рациональности» [2], выдвижение эффективности (притом в решении сиюминутных задач) в качестве основного критерия рациональности; подвергание сомнению статуса истины как высшей познавательной ценности, освобождение мышления от «гнета логических правил» [Там же]. Выявленные тенденции, делает вывод автор, усиливают «актуальность проблемы ценностных ориентиров, направленных на предотвращение деградации человеческого интеллекта в век компьютерных технологий и глобальных информационных сетей. К таким ориентирам могут быть отнесены: сочетание информированности с самостоятельностью мышления, когнитивная ответственность, трезвость мысли и, конечно же, признание высокого статуса разума, являющегося в конце концов атрибутом „homo sapiens“» [Там же].

Заключение

Информатизация общества ведет к тому, что все достижения культуры становятся максимально доступными. Больше нет необходимости в запоминании большого объема информации, что всегда было основой классического обучения, понимаемого как передача знаний и опыта от учителя к ученику, ведь ответ на любой вопрос легко можно найти в Сети. Максимальная доступность информации, как никогда прежде во всей истории человечества, сулит небывалые перспективы для развития и дает иллюзию всемогущества. Однако в этом море рав- нозначной информации на смену вдумчивому чтению книг человеком доцифровой эпохи приходит тактика поверхностного, беглого просмотра информации с экрана электронного устройства человеком новой эры. Не превратится ли в будущем разрыв с «типографским мышлением», о котором говорил Н. Постмен, в непреодолимую пропасть, отделяющую человека с клиповым сознанием от всего культурного богатства, накопленного веками и запечатленного в слове? Оставим этот вопрос для фантастов и футурологов.

В качестве основного вывода подчеркнем амбивалентный характер информационно-коммуникационных технологий. Ведь в конечном итоге технология создается для удовлетворения конкретных потребностей людей. Клиповость и многозадачность — сами по себе эти способности сознания человека цифровой эры ни плохи, ни хороши. Все зависит от конкретной ситуации, от интеллектуального уровня, культурной подготовки, степени образованности, жизненного и профессионального опыта человека, а также от того, в какой степени они сочетаются со способностью к сосредоточенному восприятию информации. Эти новые качества, формирующиеся под воздействием ИКТ, позволяют нам эффективно функционировать в сверхизобильном потоке информации.

Однако пока неизменным остается общий социально-экономический строй (Кастельс говорит об информационном капитализме) и информа- ционный мир Интернета организован по законам рынка, сложно раскрыть весь утопический потенциал теорий «общества знаний» и преодолеть «инстинкт ленивой аудитории», готовой потреблять «информационные продукты» без какого-либо критического осмысления.

Мы считаем, что трансформация современной культуры под влиянием новейших ИКТ должна приобрести управляемый характер. И речь здесь не идет о «закручивании гаек» онлайн-сферы, хотя определенное нормативное регулирование необходимо и политико-правовые стандарты должны быть и в Интернете. Необходимо сформулировать ценностные ориентиры информационного общества. И ключевая роль в процессе информатизации общества должна принадлежать образованию. Новая образовательная парадигма должна обязательно включать дисциплины, направленные на формирование аудиовизуальной грамотности, предметы «Критическое мышление» и «Неформальная логика». В этих курсах должны быть представлены методы, направленные на развитие аналитических способностей и навыков, а также на то, чтобы преодолеть пассивность восприятия и инерцию мысли, низкий уровень художественных интересов и предпочтений.

В таком случае, информатизация во всех своих проявлениях может стать высокотехнологичным орудием самостоятельно и последовательно мыслящего человека цифровой эры в творческих поисках наиболее точного решения поставленных задач.

Литература

  1. Алексеева И. Ю. Проблема интеллектуального суверенитета в информационном обществе // Информационное общество. 2001. No 2. С. 5–9.
  2. Алексеева И. Ю., НикитинаЕ.А.Интеллект и технологии. М.: Проспект, 2016. 96 с.
  3. Борхес Х. Л. Коллекция: Рассказы. Эссе. Стихотворения. СПб.: Северо-Запад, 1992. 643 с.
  4. Евсеева Е. Другие дети [Электронный ресурс]. URL: http://www.trud.ru/article/21-05-2009/141149_drugie_deti.html (дата обращения: 29.10.2018).
  5. Информационное общество [Электронный ресурс]. URL: https://iphras.ru/page46589323.htm (дата обращения: 29.10.2018).
  6. Кастельс М. Информационная эпоха: Экономика, общества, культура.М.: ГУ ВШЭ, 2000. 608 c.
  7. Миронов В. В. Коммуникационное пространство как фактор трансфор- мации современной культуры и философии // Вопросы философии. 2006. No 2. С. 27–43.
  8. Растригин В. Меж камнем, страницей и цифрой // Дружба народов. 2004. No 4. С. 140–146.
  9. Сорина Г. В. Критическое мышление: история и современный статус // Вестник Московского университета. Сер. 7, Философия. 2003. No 6. С. 98–111.
  10. Шпитцер М. Антимозг: цифровые технологии и мозг. М.: АСТ, 2014. 288 с.
  11. Postman N. The Disappearance of Childhood. New York: Vintage Books, a divi- sion of Random House, 1994.222 p.
  12. Simon H. A. Administrative behavior. New York: e free press, a division of Simon & Schuster Inc.,1997. 370 p.

INFORMATIZATION OF SOCIETY: THE AMBIVALENT NATURE OF SOCIAL CHANGES

The article provides a socio-philosophical analysis of the consequences of informatization of society. We study the development of information technologies, provoking changes in communication practices, as well as the impact of information and communication technologies on the social and individual consciousness of modern man. e analysis reveals the ambivalent nature of the social consequences of informatization. It is shown that developed ICTs, being a signi cant resource of the state and society, at the same time provoke the emergence of specific forms of information handling, cause problems with attention and weakening of critical thinking skills. It is shown how the specific features of the organization of the information space of the Network (such as hypertextuality, multimedia and information redundancy) form the clip consciousness of a modern person. The specificity of the clip thinking, which is formed in a situation of total accessibility and information surplus, is revealed. Examples of attention management technologies using the latest ICT are given, problems of reliability of information and manipulation of consciousness are touched upon.

Analyzing these phenomena, provoked by informatization, the author focuses on the need to formulate the values of the information society. The necessity of introducing educational programs aimed at the formation of au- diovisual literacy and skills of independent, critical and self-reflective thinking is substantiated. It is emphasized that the further development of ICT can be a non-deforming means of progress only if the effects of the transformation of social reality provoked by it are harmonized by an adequate transformation of all the institutions of society.

Keywords: informatization, information society, Information and Communication Technologies (ICT), clip thinking.

References

  • Alekseeva I. Yu. Problema intellektual’nogo suvereniteta v informacionnom obshchestve // Informacionnoe obshchestvo. 2001. No 2. S. 5–9. [In Rus].
  • Alekseeva I. Yu., Nikitina E. A. Intellekt i tekhnologii. M.: Prospekt, 2016. 96 s. [In Rus].
  • Borhes H. L. Kollekciya: Rasskazy. Esse. Stihotvoreniya. SPb.: Severo-Zapad, 1992. 643 s. [In Rus].
  • Evseeva E. Drugie deti [Elektronnyj resurs]. URL: http://www.trud.ru/article/21-05-2009/141149_drugie_deti.html (data obrashcheniya: 29.10.2018). [In Rus].
  • Informacionnoe obshchestvo [Elektronnyj resurs]. URL: https://iphras.ru/page46589323.htm (data obrashcheniya: 29.10.2018). [In Rus].
  • Kastel’s M. Informacionnaya epoha: ekonomika, obshchestvo i kul’tura. M.: GU VShE, 2000. 608 c. [In Rus].
  • Mironov V. V. Kommunikacionnoe prostranstvo kak faktor transformacii sovremennoj kul’tury i loso i // Voprosy loso i. 2006. No 2. S. 27–43. [In Rus].
  • Postman N. The Disappearance of Childhood. New York: Vintage Books, a division of Random House, 1994. 222 p.
  • Rastrigin V. Mezh kamnem, stranicej i cifroj // Druzhba narodov. 2004. No 4. S. 140–146. [In Rus].
  • Shpitcer M. Antimozg: cifrovye tekhnologii i mozg. M.: AST, 2014. 288 s. [In Rus].
  • Simon H. A. Administrative behavior. New York: e free press, a division of Simon & Schuster Inc., 1997. 370 p.
  • Sorina G. V. Kriticheskoe myshlenie: istoriya i sovremennyj status // Vestnik Moskovskogo universiteta. Ser.7, Filoso ya. 2003. No 6. S. 98–111. [In Rus].

АМБИВАЛЕНТНЫЙ это

  • Тревожно-амбивалентный тип привязанности

    Anxious/ambivalent attachment style) — привязанность, характеризуемая страхом остаться одному и чувством, что потребности человека не будут удовлетворены.

  • Амбивалентная привязанность

    тип привязанности, при котором дети не уверены в своей реакции на мать и колеблются, то стремясь привлечь ее внимание, то отвергая его. В этом случае матери, как правило, неотзывчивы и недостаточно

  • Минковского амбивалентная депрессия

    (Minkowski E.). Депрессия, в клинической картине которой на передний план выступает амбивалентность.

  • АМБИВАЛЕНТНОЕ ОТНОШЕНИЕ К ЧЕЛОВЕКУ

    двойственное, противоречивое, как положительное, так и отрицательное, отношение к человеку.

  • Мышление амбивалентное

    лат. ambi — с обеих сторон, valens — сила) — термин E Bleuler (1911), обозначает одновременное сосуществование противоположных и взаимоисключающих друг друга мыслей или направлений умственной деятельности. Обы

  • Конфликт амбивалентностей

    взаимоустранение противоположнос¬тей (борьба родителя за ребенка, чтобы уничтожить другого родителя).

  • АМБИВАЛЕНТНОСТЬ АФФЕКТА

    от лат. affectus — душевное волнение, переживание, страсть]- см.Амбивалентность чувств

  • Амбивалентность аффективная

    Син.: Двойственность психическая. Амбивалентность в сфере эмоциональных отношений (симпатия – антипатия, любовь – ненависть, дружба – вражда и т.п.).

  • АМБИВАЛЕНТНОСТЬ

    одновременное возникновение и сосуществование прямо противоположных, взаимоисключающих мыслей.

  • АМБИВАЛЕНТНОСТЬ АУТОАГРЕССИВНЫХ МОТИВОВ

    психическое состояние, характеризующееся одновременным существованием аутоагрессивных (суицидальных) и антисуицидальных мотивов. Практически всегда присутствует в пресуицидальном периоде. Мо

  • АМБИВАЛЕНТНОСТЬ ЧУВСТВ

    gt; чувство: амбивалентность.

  • Амбивалентность экспрессивная

    амбивалентность + лат. expressio – выразительность, выражение, нагнетание, выдавливание) – сосуществование экспрессивных актов, выражающих противоположные эмоции. Например, ребенок обнимает мать, пр

  • Эмоциональная амбивалентность

    одновременное сосуществование эмоций и чувств противоположного содержания. По Е.Блейлеру, патогномоничный симптом шизофрении. Синоним: Амбитимия.

  • Амбивалентность мышления

    одновременное сосуществование мыслей противоположного содержания. По Е.Блейлеру, патогномоничный симптом шизофрении.

  • Амбивалентность побуждений

    одновременное сосуществование побуждений противоположной направленности. По Е.Блейлеру, патогномоничный симптом шизофрении.

  • Амбивалентность поведения ребенка

    лат. ambi — вокруг, около, с обеих сторон + valens (valentis) — крепкий, прочный, влиятельный] — индивидуальный и возрастной вариант конфликтного поведения ребенка по отношению ко взрослому, характеризуемый

  • Суицидная амбивалентность

    создание с помощью суицидных попыток ситуации, в которой постороннее участие становится неизбежным. При повторении суицидальных попыток погибает от 7 до 10% таких пациентов. Не следует смешивать с

  • Амбивалентные переживания

    несогласованные, противоречащие друг другу (положительные и отрицательные) одновременно испытываемые человеком эмоциональные отношения к некоторому объекту или явлению.

  • Фильм «Амбивалентность» открыл кинофестиваль «Северный Характер»

    «Амбивалентность» — фильм режиссера Антона Бильжо открыл «Северный Характер». Премьера состоялась в кинотеатре «Мурманск». Как это было расскажет Александр Суняев.

    Кажется, что сама погода в этот вечер приглашала всех желающих на фильм открытия. Мурманчане не подвели. За 15 минут до того, как открылись двери в зал, фойе уже было заполнено. А люди все подходили и подходили. Картина «Амбивалентность» явно вызывала интерес.

    Светлана Солдатова, организатор фестиваля: «Этот фильм еще не был в прокате. Его еще никто не видел. А мурманчане увидят и познакомятся с режиссером и с актером — исполнителем одной из главных ролей. По-моему, это круто!».

    «Амбивалентность» — это драма, в центре которой два друга, два молодых психиатра. Они воспринимают жизнь абсолютно по-разному. И даже девушка по имени Катерина не избегает этой двойственности. Для одного из друзей она — жена и мать его ребенка, для второго — любовница.

    В нынешнее время авторское кино, зачастую, теряется среди блокбастеров и различных киновселенных. Но режиссера Антона Бильжо это не угнетает. Ведь свой зритель найдется всегда.

    Антон Бильжо, режиссёр:  «Фильмы авторские, я думаю, задевают сильнее. И вокруг них публика собирается, с которой можно интересно поговорить».

    Антон Бильжо и исполнитель одной из главных ролей в картине — актер Егор Морозов — в нашем городе впервые. Егор и сам родился в Ханты-Мансийском автономном округе, так что про Север знает не понаслышке. И представить Мурманск в роли какого-нибудь персонажа в кино для актера не проблема.

    Егор Морозов, актёр: «Он мог бы играть комедию, а мог бы и серьезную драму. И он большой такой артист, крупный».

    Помимо самого фильма, зрителей ждал приятный сюрприз. По окончанию картины можно было пообщаться с Антоном и Егором и задать свои вопросы. К примеру, о бороде актера.

    Егор Морозов, актёр: « У меня просто следующая роль, борода нужна. Не просто так ведя я ее отрастил. Кстати, если бы у вас было бы холоднее, то она была бы больше. А так можно и сбрить, и было бы нормально».

    В широкий прокат картина «Амбивалентость» выйдет в следующем году. Тем приятнее, что мурманчане стали одними из первых зрителей этой, второй по счету, полнометражной работы Антона Бильжо.

    А для режиссера российского авторского кино каждый зритель важен и ценен.

    Антон Бильжо, режиссёр:  «Один, наверное, призыв: продолжайте ходить на российское кино. Оно снимается не всегда просто, не всегда хорошо, но все равно это кино рассказывает, что сегодня происходит у соседей, в стране. Это попытка режиссеров рефлексировать на тему сегодняшнего дня и этой территории, где мы живем».

    Итак, это был фильм открытия кинофестиваля. А уже завтра мурманчане смогут посмотреть норвежскую картину «Что скажут люди». Это фильм  закрытия «Северного Характера».

    Амбивалентность власти: мифологический, онтологический и практический аспекты.

    Исследовательский проект Корецкой М.А. «Амбивалентность власти: мифологический, онтологический и практический аспекты».

    Работа над проектом поддержана Фондом РГНФ, проект № 14–03–00218, выполнение проекта рассчитано на 2014–2016 годы.

    Ключевые слова: власть, амбивалентность, сакральное, суверенность, дюнамис, энергейя, диалектика господина и раба, интеллектуалы и власть, медиастратегии, медиаконтроль.

    Аннотация проекта.

    Власть в современной философии оказалась одной из самых привилегированных тем, и при этом сам концепт «власти» избегает однозначности: начиная с Ницше, власть понимается то как креативная мощь, то как репрессивная машина господства. Гипотеза данного исследовательского проекта заключается в том, что философское понятие власти двусмысленно потому, что власть как социальный феномен амбивалентна, двойственна. Любой аспект проблемы власти раскрывает ее через динамические оппозиции. Традиционный способ легитимации власти заключается в ее сакрализации, однако в силу того, что само сакральное амбивалентно (может быть связано как с благословением, так и с проклятьем), эти же характеристики амбивалентности оказываются изначально присущими власти. В монотеистических культурах эта проблема усугубляется, что, в частности, приводит к конфликтному делению на светскую и духовную власть. Определенный элемент мифо–теологической амбивалентности власти в политической культуре присутствует до сих пор. Другой аспект проблемы заключается в неопределенности онтологического статуса философского концепта власти. Его постметафизический потенциал (заложенный в него Ницше) парадоксальным образом не отменяет его же метафизической инерции, связанной с его происхождением от аристотелевских «дюнамис» и «энергейи». Третий аспект проблемы – практический («праксис» в греческом смысле этого слова, как сфера этики и политики). Имея в виду этический императив, выдвинутый Ж.Делезом и М. Фуко «Не влюбляйтесь во власть!,» можно поставить вопрос о соблазне власти для субъекта вообще и для интеллектуалов в частности в терминах амбивалентности. Двойственность характерна и для властных стратегий в интерактивной медиасреде: то ли речь идет об информационном риске власти и возвращении к прямой демократии, то ли о ситуации тотального медиаконтроля и бессилия критики. Цель исследовательского проекта: разработка концепции амбивалентности власти и как социального феномена, и как философского понятия в трех взаимосвязанных аспектах: мифологическом, онтологическом, практическом. Новизна исследования связана с тем, что амбивалентный характер как феномена, так и концепта власти никогда не становился предметом специального систематического исследования, ни в целом, ни в обозначенных в данном исследовании трех аспектах. Обширный конкретный антропологический и исторический материал, накопленный гуманитарными науками касательно сакральности власти на данный момент еще не получил достаточного философского осмысления, и в этом отношении данный исследовательский проект также обладает определенным эвристическим потенциалом. Истоки и история философского концепта власти в существующей литературе исследованы лишь фрагментарно, что можно сказать и об истории проблемы «интеллектуалы и власть», таким образом, данные задачи обладают новизной. Что касается темы влияния на власть современной медиасреды, то она, конечно, активно обсуждается в последнее время в силу ее актуальности и остро проблемного характера, и здесь концепция амбивалентности власти может привнести новый поворот в дискуссию.

     

    План работ по исследовательскому проекту

    1–й год исследования: Концептуально разработанная и обоснованная гипотеза амбивалентности сакральной власти в архаических обществах. Реконструкция «культурного сценария» обретения и утраты властной харизмы. Концептуальное описание трансформации амбивалентности сакральной власти при монотеизме (на примере христианства). Экспликация оснований конфликта светской и духовной власти и феномена «двух тел короля». Интерпретация ряда феноменов современной политической культуры в свете концепции амбивалентности сакральной власти. 2–й год исследования: Генеалогия философского понятия власти, экспликация его метафизических истоков и постметафизического потенциала, оценка его перспектив в современной философии. Генеалогия «диалектики господина и раба» как философской тематизации амбивалентности власти от Гераклита до С. Жижека. Анализ философской апологии и критики суверенности (Ж. Батай, К. Шмитт и Дж. Агамбен) в свете современных тенденций биополитики. 3–й год исследования: Реконструкция ключевых моментов истории отношений интеллектуалов и власти от античности до современности. Анализ двойственности властных стратегий в интерактивной медиасреде. Научная значимость результатов связана со следующими моментами. Целенаправленная философская проблематизация власти симптоматичным образом совпадает с кризисом метафизики и это совпадение еще только должно быть осмыслено. Можно сказать, что «власть» как концепт наследует «бытию», но основания и границы несомненной актуальности проблематики власти сами требуют экспликации, в силу чего тематизация амбивалентного характера власти и как феномена и как концепта может внести существенную ясность в этом отношении. Кроме того, проблема власти – не абстрактно–теоретическая отвлеченная проблема, она по своей сути этическая и политическая, в том смысле, что метафизические (онтологические) выкладки по поводу природы и устройства власти по сути легитимируют либо проблематизируют практические властные стратегии. Поэтому концепции власти никогда не нейтральны. Неоднозначное описание природы власти в философии должно быть осмыслено как проекция всегда проблемных и неоднозначных отношений интеллектуалов и власти: то ли они должны власть (в лице имеющихся институтов) легитимировать, то ли воспитывать правителей и совершенствовать институты исходя из идеи справедливого правления, то ли заниматься радикальной критикой власти и поиском стратегий автономии–автаркии. В этом смысле концепция амбивалентности власти находится в русле так называемого «практического поворота» современной философии. Результаты исследования планируется отразить в серии статей (не менее 8 статей общим объемом не менее 10 авторских листов), на основе которых будет подготовлена монография по общим итогам исследовательского проекта объемом не менее 10 авторских листов. Также планируются ежегодные доклады на конференциях.

     

    Аннотация результатов, полученных в 2014 году

    В соответствии с программой исследования амбивалентности власти на 2014 год в опубликованных и принятых к печати статьях была подробно рассмотрена проблема наделения власти амбивалентностью через процедуры сакрализации.

    В статье «Амбивалентность сакрального и амбивалентность власти: от антропологической концепции к философской проблеме» был проведен анализ концепции амбивалентного сакрального Р. Кайуа, а также выявлен эффект амбивалентности, которую власть в архаических обществах получала благодаря процедурам сакрализации. В сакральном присутствует одновременно два полюса – святость и скверна, под сакральный запрет попадает как ритуально чистое, так и ритуально нечистое, как из соображений почтения, так и из боязни оскверниться, а последствием может быть как благословение, так и проклятье. Сакрализация власти должна означать не только то, что правитель табуируется, но и то, что само по себе властное могущество должно пониматься в амбивалентном ключе – делегируясь как благодать, власть становится для своего носителя источником скверны, при этом отследить смену полюсов, точку трансформации энергии и причины этой трансформации трудно, равно как агент власти не может при всем своем желании избежать полюса «нечистоты». Во–первых, по причине порочности злоупотреблений, которые в терминологии Бодрийяра «закупоривают» обмен «социальной маной». Во–вторых, в силу постепенного ветшания, иссякания благодати, что влечет за собой угрозу ветшания мира (Дж. Фрэзер). В–третьих, носитель власти, монарх оскверняется ответственностью за причинение смерти.

    В статье «Смерть в терминах престижной траты: взаимная конвертация хюбриса и харизмы» (1,6 п.л.), основные положения которой были озвучены на ежегодном межвузовском семинаре «Миф как объект и/или инструмент интерпретации» был реконструирован культурный сценарий обретения и утраты властной харизмы  на материале античного мифа, что позволило более подробно проговорить проблему амбивалентности власти в контексте практик сакрализации, расположив ее в горизонте вопроса об антропологическом смысле актов трансгрессии и опыта суверенности, где мерой престижных трат оказывается смерть. Амбивалентность сакрального была раскрыта через взаимную конвертацию хюбриса (преступание пределов, положенных человеку) и харизмы (красота, благодать, сакральная энергия жизни и власти) в судьбе мифологического героя.

    В статье «Парадоксы христианской теологии власти: монотеизм и амбивалентность сакрального» (1,9 п.л.)было рассмотрено различение светской и духовной власти в свете проблемы амбивалентности. Если при политеизме амбивалентность святости и скверны в отношении сакрального вообще и сакрализации власти в частности была внутренне оправдана и логична, и потому правитель мог демонстрировать обе эти стороны, чтобы доказывать свой авторитет, то христианский монотеизм оказался перед проблемой теодицеи вообще и оправдания жестокости светской власти в частности. В силу того, что правитель обязан причинять смерть, оскверняющая сторона не может быть снята со светской власти, но и не может быть оправдана. Поэтому едва наметившееся разделение сакральных полномочий царя и жреца стало значительно более радикальным: полностью освящающим характером теперь стала обладать власть духовная, а не светская, причем возник острый вопрос об их субординации. Через призму амбивалентности был также рассмотрен средневековый феномен «двух тел короля» и проинтерпретирован ряд мифологий и ритуалов, окружающий тело монарха и превращающий его в сакральное тело власти.

    В докладе «Жертва террора и сакрализация власти» на международной конференции «Террор и культура», СПб, (тезисы доклада опубликованы) был рассмотрен один из аспектов сакрализации власти в современной политической культуре. Сохранение дискурса о жертвах в современном, сколь угодно светском политическом, публичном контексте может свидетельствовать о том, что, несмотря на всю просвещенческую критику и рациональные установки, десакрализованная власть по прежнему испытывает кризис обоснования, а за различиями аффектов вокруг архаической жертвы (энтузиазм и восхищение) и жертвы современной (жалость и сострадание) стоит различие диспозитивов власти. В рамках гуманистического и особенно постгуманистического дискурса квалификация смертей в качестве жертв, во–первых, всегда осуществляется постфактум, и, во–вторых, в контексте обвинения политических оппонентов, что позволяет обвиняющей стороне легитимировать собственные позиции, подкрепляя их риторикой справедливого возмездия. 

    В докладе «Виртуальная война в терминах господства: в поисках утраченной суверенности» на российской конференции с международным участием «Компьютерные игры как способ конституирования социальной реальности»(в рамках всероссийского симпозиума «Дни философии в Санкт–Петербурге’2014») рассматривалась современная форма опыта суверенности, связанного со смертью в терминах престижных трат, соперничеством за господство.  После кровавых эксцессов двух мировых войн причинение смерти уж точно никак не может считаться образцом социализации. Поэтому смертельный агон как способ обретения режима автаркии смещается в виртуальное пространство и связывается с «боевым опытом» геймера.

     

    Аннотация результатов, полученных в 2015 году

    За 2015 год были получены следующие исследовательские результаты.

    1. Описаны  ключевые моменты генеалогии концепта «воля к власти» Ф. Ницше, позволяющие эксплицировать скрытый метафизический резонанс концепта власти как такового. Ницше принципиально отказывается от метафизических схем философствования: от тождества бытия и мышления, и вообще от приоритета онто–логического принципа тождества, от субстанций, от итогового торжества принципа единства, от фигуры Бога как гаранта единства бытия, его упорядоченности и мыслимости, от привычной системы знания с ее границами. Однако устойчивый метафизический шлейф концепции воли к власти оказывается, эффектом во–первых, выведения всего многообразия тезисов из одного вполне спекулятивного принципа, а во–вторых родства концептов Ницше с ключевыми онто–теологическими концептами ενέργεια и δύναμις и их производными. Обнаруженная связь концепта воли к власти с энергейа и дюнамис позволяет предположить, что через физический смысл терминов (энергии и силы) Ницше стремился выразить протометафизический (относящийся к античной фюсиологии), и тем самым выйти за границы метафизики. Однако скрытый в концепте власти метафизический контекст, тем не менее,  остается. Воля к власти как диффернцирующее (или квантовое) отношение активных и реактивных сил напрямую отсылает к формулировке третьего закона Ньютона, которая, в свою очередь содержит элементы герметической традиции, косвенно восходящие к античной фюсиологии. Содержание концептов «акции» и «реакции» отсылает к устойчивым во времени метафизическим формулировкам, а именно к восходящему к ενεργέια истолкованию полноты бытия не просто как блага, но как деятельности, активности. Трактовка реактивных сил как тех, которые действуют только через отрицание, содержат отсылки как к схоластической концепции privatio boni, так и к арстотелевскому разделению сил–способностей на силы–действия и силы–претерпевания. Характеристики творческой воли к власти во многом повторяют теологические формулы как западного, так и восточного христианского богословия, в частности, совпадение воли с творческим действием как главная характеристика Божественного всемогущества хорошо прочитывается в интенциональности активной Der Wille zur Macht, с той разницей, что у активной воли к власти нет субъекта, есть только агент, т.е. сохраняется аффирмативная и перформативная воля, но как характеристика действия творения, без фигуры изначальной первопричины–Творца. Вместе с этими теологическими коннотациями в концепцию Ницше попадают ассоциации и с крайне неоднозначным понятием божественного насилия: Wille zur Gewalt оказывается как бы теневой стороной Wille zur Macht, что может быть истолковано как наследие теологии, включавшей творение «из ничего» в формулу суверенности.

    2. Дана генеалогия диалектики господина и раба и описана полемика вокруг этого сюжета, связанная с ролью онтологии негативности в  распределении отношений власти.  Гегель, в отличие от Аристотеля, связывает различие господина и раба не с человеческой природой, но, фактически, с перформативным актом, свободным выбором в ситуации смертельного поединка. Суверенность господина связана с готовностью убивать и быть убитым из–за символических ценностей, из–за чистого престижа. В понимании Кожева Свобода связывается Гегелем с онтологической негативностью, отрицанием налично данного, которое реализуется в Борьбе и Труде. Творческая негативность труда в итоге освобождает раба и превращает его в гражданина тотального государства, т.е индивида, утверждающего свое право на жизнь, и находящегося в отношениях взаимного признания с другими гражданами. Однако критика диалектики господина и раба, данная Ф. Ницше повлияла на последующую мысль и философию власти не меньше, чем концепция Гегеля. Ее суть в том, что воля к власти раба существенно реактивна и таковой и остается, а соответственно, триумф раба в финале истории представляет собой не свободное общество, а апофеоз нигилизма «последних людей» пусть и под крылом правового государства. Ключом к полемике оказывается роль принципа негативности, который Гегель полагал движущей силой диалектики бытия, Кожев считал решающим антропогенным фактором, а Ницше и вслед за ним Делез связывали с нигилистической манерой мысли и реактивной волей к власти. Соответственно, освобождение в логике Делеза  – это не освобождение раба от господина, или Труда от страха смерти в Борьбе, а освобождение желания от его трактовки через принцип нехватки, представляющий собой подхваченный лакановским психоанализом приндип фундаментальности Отрицания Гегеля и Кожева.

    3. Исследована связь концепта суверенности, имеющего теологическое происхождение, с правом на смерть. Показано, что в этом концепте две базовые идеи современного гуманизма (свобода и человеческая жизнь как высшая ценность) оказываются сопряжены в весьма травматическом противоречии. Современное расхожее употребление понятия суверенности (когда речь идет о суверенитете народа, государства, суверенности личности) предполагает, что имеется в виду сугубо позитивный феномен: свобода, независимость, право самоопределения, однако понятие имеет довольно мрачный шлейф коннотаций, который совершенно симптоматичным образом «вытесняется» актуальным политическим дискурсом. Такие авторы как Ж. Батай, К. Шмит, М. Фуко и Дж. Агамбен проблематизируют суверенность как определенный тип установления властных отношений и вскрывают его амбивалентный характер, показывая, что в основе суверенности лежит не что иное, как право на смерть и его (этого права) сакрализующий характер. В свете данной проблемы были исследованы вопросы об источнике суверенной власти, самой сути суверенных полномочий и «субъектном» характере суверенности. Средневековая политическая теология источником суверенности полагала Божественное всемогущество, монарх же получал полномочия суверена как представитель суверенного начала, в котором народ обретал свою точку сборки, обеспечивающую единство и упорядоченность «народного тела». Однако буржуазная логика имманентности меняет источник легитимности власти: источником суверенности объявляется народ, причем радикальный в своей гуманистической направленности тезис о том, что народный суверенитет не может быть отчуждаем, на практике обернулся революционным террором. Связка идеи суверенности и практики радикального насилия проистекает из самой сути суверенных полномочий. Суверен как гарант закона и права сам находится выше них и в этом смысле представляет собой фигуру воплощенного божественного насилия (В. Беньямин) или субъекта, который принимает решение о чрезвычайном положении (К.Шмитт), а верховная власть суверена структурируется непосредственно правом на смерть и пролитие крови (Ж. Батай, М. Фуко). Причем благодаря теологическому происхождению субъектность включена в диспозитив суверенности в самых разных аспектах и отношениях, что также может оказаться источником двусмысленностей: она заставляет нас искать субъекта там, где его, может статься, и вовсе нет, возрождая массовый запрос на фигуру репрезентаната народной воли, на первый взгляд столь неправдополобную в современном сетевом мире. Что касается проблемы границ суверенного типа власти, то Фуко считал, что суверенный диспозитив, для которого ключевым моментом являлось право причинять смерть (отбирать жизнь), сменяется новым типом власти (биополитикой), для которого принципиален тотальный контроль над жизнью. Однако Агамбен утверждает, что биополитика сохраняет апелляцию к суверенному решению и нуждается в режиме чрезвычайного положения, а значит и прибегает к террору, причем самым парадоксальным образом политический дискурс, концептуализируя жизнь как ценность, вторым шагом превращает ее в «голую жизнь» как объект суверенного решения.

    4. В этом контексте была исследована непростая судьба античного идеала автаркии и поставлен вопрос о его перспективах в горизонте биополитики. Идеал автаркии был связан с суверенным диспозитивом власти и предполагал, что свобода как достойный человека способ сушествования есть право распоряжаться собственной жизнью, а последнее обосновывается осознанной готовностью не только к смертельному риску, но и к тому, чтобы причинить смерть другому (диалектика господина и раба). Современенность лишает насилие легитимности, но имеет место странный парадокс: всякий индивид с рождения наделяется правами на жизнь, свободу и самоопределение, не нуждаясь для их обретения в том, чтобы попадать в ситуацию смертельного поединка, однако ситуации нелегитимного насилия (современные формы террора) воспроизводятся с частотностью системной ошибки и наглядно демонстрируют, что несмотря на неотъемлемый характер права на жизнь и достоинство, индивид не в состоянии удержать статус свободного человеческого существа самостоятельно.

     

     

     

    Комментарии

     

    ← Предыдущая статья
    Вестник Самарской гуманитарной академии 2015-2

    Следующая статья →
    Возраст и время

    Отстраненная личность и амбивалентность — Эволюционное консультирование

    Невроз

    Автор Майкл Шрайнер |

    Большинство людей, борющихся с отстраненностью личности, на самом деле вообще не чувствуют, что борются. Они более или менее довольны своим способом отношения к людям и миру. Хотя у них может быть подозрение, что чего-то не хватает, в этом случае подлинное чувство связи с внешними сущностями и способность делиться психологическим и эмоциональным материалом кажутся опасными, вы не можете пропустить то, чего не знаете.

    Обычно тех, кто выбрал отстраненность в качестве жизненного решения проблемы беспомощности в мире, воспринимаемом как враждебное, к профессиональной помощи побуждают жалобы окружающих людей, в частности романтических партнеров, которые пришли, чтобы найти эту эмоциональную стену и отсутствие чувственной связи, которое это влечет за собой, невыносимо.

    Поэтому всегда можно ожидать амбивалентности или одновременных противоречивых мыслей и чувств вокруг жизненного решения отстраненной личности.С одной стороны, он был очень хорошим другом с детства. Решение ни о чем не заботиться было единственным верным способом сдерживать тревогу. С другой стороны, это явно вызывает много конфликтов и несчастий в жизни других, что, в свою очередь, означает нежелательные конфликты и стресс для себя. Таким образом, парадокс заключается в том, что жизненное решение, принятое для искоренения жизненных проблем, теперь несет ответственность за жизненные проблемы.

    По нашему мнению, пока мотивация обмена эмоциональной непривязанности на эмоциональную связь остается на поверхностном уровне удовлетворения других, будет очень мало движения.На этом поверхностном уровне люди на самом деле не хотят меняться, они просто хотят, чтобы конфликт в их отношениях ушел, точно так же, как они хотели, чтобы конфликт в первичных отношениях ушел, когда они выбрали эмоциональную отстраненность в первую очередь.

    Разговор должен перейти к подлинной личной амбивалентности, ко всему, что приобретается, оставаясь эмоционально отстраненным, а затем ко всему, что было утрачено, начиная с детства. Мы не говорим здесь о жалобах других, а скорее о том, чтобы войти в контакт с этим чувством, что чего-то не хватает, и понять, что это такое.Умиротворение других — недостаточная мотивация для изменения лежащей в основе психологии. Это может быть достаточно хорошей мотивацией для изменения определенного поведения в конкретных случаях, но не более того. А отстраненность личности гораздо глубже и шире, чем конкретное поведение в конкретных ситуациях. Это основной способ бытия, способ общения, способ видения мира, способ видения себя, способ борьбы с экзистенциальной тревогой. Только когда будет принято свободное решение о том, что этот путь больше не удовлетворяет «Я», а просто неудовлетворителен для других, начнет происходить движение.

    ОБЗОРОВ КНИГИ | Британский журнал эстетики

    Получить помощь с доступом

    Институциональный доступ

    Доступ к контенту с ограниченным доступом в Oxford Academic часто предоставляется посредством институциональных подписок и покупок. Если вы являетесь членом учреждения с активной учетной записью, вы можете получить доступ к контенту следующими способами:

    Доступ на основе IP

    Как правило, доступ предоставляется через институциональную сеть к диапазону IP-адресов.Эта аутентификация происходит автоматически, и невозможно выйти из учетной записи с проверкой подлинности IP.

    Войдите через свое учреждение

    Выберите этот вариант, чтобы получить удаленный доступ за пределами вашего учреждения.

    Технология Shibboleth/Open Athens используется для обеспечения единого входа между веб-сайтом вашего учебного заведения и Oxford Academic.

    1. Щелкните Войти через свое учреждение.
    2. Выберите свое учреждение из предоставленного списка, после чего вы перейдете на веб-сайт вашего учреждения для входа.
    3. Находясь на сайте учреждения, используйте учетные данные, предоставленные вашим учреждением. Не используйте личную учетную запись Oxford Academic.
    4. После успешного входа вы вернетесь в Oxford Academic.

    Если вашего учреждения нет в списке или вы не можете войти на веб-сайт своего учреждения, обратитесь к своему библиотекарю или администратору.

    Войти с помощью читательского билета

    Введите номер своего читательского билета, чтобы войти в систему. Если вы не можете войти в систему, обратитесь к своему библиотекарю.

    Члены общества

    Многие общества предлагают своим членам доступ к своим журналам с помощью единого входа между веб-сайтом общества и Oxford Academic. Из журнала Oxford Academic:

    1. Щелкните Войти через сайт сообщества.
    2. При посещении сайта общества используйте учетные данные, предоставленные этим обществом. Не используйте личную учетную запись Oxford Academic.
    3. После успешного входа вы вернетесь в Oxford Academic.

    Если у вас нет учетной записи сообщества или вы забыли свое имя пользователя или пароль, обратитесь в свое общество.

    Некоторые общества используют личные аккаунты Oxford Academic для своих членов.

    Личный кабинет

    Личную учетную запись можно использовать для получения оповещений по электронной почте, сохранения результатов поиска, покупки контента и активации подписок.

    Некоторые общества используют личные учетные записи Oxford Academic для предоставления доступа своим членам.

    Институциональная администрация

    Для библиотекарей и администраторов ваша личная учетная запись также предоставляет доступ к управлению институциональной учетной записью.Здесь вы найдете параметры для просмотра и активации подписок, управления институциональными настройками и параметрами доступа, доступа к статистике использования и т. д.

    Просмотр ваших зарегистрированных учетных записей

    Вы можете одновременно войти в свою личную учетную запись и учетную запись своего учреждения. Щелкните значок учетной записи в левом верхнем углу, чтобы просмотреть учетные записи, в которые вы вошли, и получить доступ к функциям управления учетной записью.

    Выполнен вход, но нет доступа к содержимому

    Oxford Academic предлагает широкий ассортимент продукции.Подписка учреждения может не распространяться на контент, к которому вы пытаетесь получить доступ. Если вы считаете, что у вас должен быть доступ к этому контенту, обратитесь к своему библиотекарю.

    Об эффекте размытия Герхарда Рихтера. Амбивалентный характер удаленной силы (мягкая обложка)

    $56,90

    Обычно отправляется в течение 1-5 дней

    Описание


    Диссертация бакалавра от 2013 года по предмету «Искусство — фотография и кино», оценка: 78 % = 1, Вестминстерский университет (факультет медиа, искусства и дизайна), курс: Диссертация по фотографии, язык: английский, реферат: «Самый сильный из Рихтеровский эффект увода работы от взгляда зрителя — это создание смягчающего размытия в качестве последнего штриха ко всем его фотокартинам.Создавая картины, художник сначала набрасывает свой предмет кистью нормального размера, чтобы создать «резкое» изображение (рис.3). Закончив, он подходил с более широкой кистью или ракелем и размывал еще влажную масляную краску (рис. 4), чтобы создать фотографический эффект расфокусированного изображения1. Размытие на этих картинах — это не след движения объекта на фотографии. Это размытие является дополнением к живописи, относящимся не к форме туманности в конкретном фотографическом исходном изображении, а к общей идее расплывчатости, нерешительности, антиопределенности.Поэтому в нем особенно выразительно отражено отношение художника к жизни. В основе этого эффекта лежит увеличение обычного расстояния между изображаемым и зрителем. Сначала на вполне буквальном уровне: Рихтер вводит в эти картины еще один слой изображения, создавая изображение изображения предмета. Это отдаляет объект картины от его создателя и нас как зрителей (Бутин, 2010). Во-вторых, на уровне восприятия: изображение, которое остается «не в фокусе», с какого бы расстояния мы ни смотрели на него, отвергает нас и отказывается общаться.Эта типичная для рихтеровских картин лукавство, исключение получателя, для которого они созданы, производит поразительный эффект при встрече с этими образами. Анализ противоположных эмоциональных эффектов этой простой, но увлекательной живописной техники является темой этого эссе.


    Подробнее о продукте
    ISBN: 9783656609896
    96609896
    ISBN-10: 3656609896

    Дата публикации
    Дата публикации 9, 2014
    страниц: 74
    Language: Русский English
    Категории

    Абивалент Характер разработки политики отпусков в Хорватии: между пронаталистской повесткой дня и повесткой гендерного равенства — ORA

    Библиографические данные (информация, относящаяся к результатам исследований) и полнотекстовые элементы (например,грамм. статьи, тезисы, доклады и т. д.) поступают в ОРА из нескольких разных источников. К сожалению, мы не можем предоставить полный текст каждого исследования.

    Пожалуйста, свяжитесь с командой ORA (), если у вас есть вопросы относительно недоступного контента ИЛИ если вы знаете о полнотекстовой копии, которую мы можем предоставить.
    Контент может быть недоступен по следующим четырем причинам.
    • Неподходящая версия
        Мы не получили подходящий полный текст для данного результата исследования.См. эту страницу для получения дополнительной информации.
    • Недавно завершено
        Иногда контент хранится в ORA, но недоступен в течение определенного периода времени в соответствии с политикой и пожеланиями правообладателей.
    • Разрешения
        Весь контент, доступный в ORA, должен соответствовать соответствующим правам, таким как авторское право.См. эту страницу для получения дополнительной информации.
    • Распродажа
        Некоторые тома диссертации, отсканированные в рамках схемы оцифровки, финансируемой доктором Леонардом Полонски, в настоящее время недоступны из-за конфиденциального материала или неясного содержания авторских прав третьих лиц. Мы пытаемся связаться с авторами, чьи диссертации затронуты.
    Альтернативный доступ к полному тексту

    Вы можете получить доступ к полному тексту непосредственно с веб-сайта издателя, используя ссылку «Копия издателя» в поле «Ссылки и загрузки» на странице записи ORA результатов исследования.Для этого метода может потребоваться институциональная или индивидуальная подписка на журнал/ресурс.

    Project MUSE — Амбивалентный характер американской психиатрии

    Т. М. Лурманн. Два разума: растущее расстройство в американской психиатрии. Нью-Йорк: Альфред А. Кнопф, 2001. 337 стр. Ткань за 26,95 доллара; Бумага за 14 долларов.

    Дэвид Хили. Создание психофармакологии. Кембридж: Издательство Гарвардского университета, 2002.469 стр. Ткань за 42,50 доллара.

    Психиатрия во многом, отчасти из-за своего происхождения и эволюции, всегда занимала любопытное и несколько уникальное положение в американской медицине. За основанием приютов в начале девятнадцатого века последовало появление психиатрии, возможно, первой медицинской специальности (за исключением хирургии). В отличие от своих коллег-медиков, психиатры (которых в девятнадцатом веке обычно называли алиенистами) преимущественно работали в государственных учреждениях, а не занимались частной практикой.Их отождествление с приютами и государственной медициной способствовало преобладанию консенсуса в отношении того, что уход и лечение в учреждениях представляют собой правильный политический выбор. Таким образом, психиатрия и приюты находились в симбиотических отношениях до Второй мировой войны; каждый усиливал и придавал легитимность другому. Большую часть девятнадцатого века приюты для врачей пользовались большим авторитетом в медицине. В 1844 г. они основали первую специализированную медицинскую организацию (Ассоциацию руководителей медицинских учреждений американских учреждений для душевнобольных, которая в 1921 г. стала Американской психиатрической ассоциацией).Однако появление «научной» медицины во второй половине девятнадцатого века создало совершенно новую ситуацию. Специфическая микробная теория болезней, применение результатов лабораторных исследований и новых технологий в клинической практике, внедрение асептических методов и последующее развитие хирургии, а также трансформация медицинского образования — все это в совокупности повысило статус профессии и способствовало ее развитию. вера в то, что новые методы лечения могут контролировать и лечить болезни. В этих обстоятельствах психиатры приюта оказались в осаде со стороны своих коллег-медиков.Врачам, обученным принципам «научной» медицины, их коллеги по приюту казались погрязшими в далеком и устаревшем прошлом из-за их озабоченности административными и управленческими функциями, связанными с уходом за большим количеством людей с серьезными и стойкими психическими заболеваниями. Убеждение, что психиатрия отстала от прогресса медицины, сохраняется в той или иной форме и в настоящее время.

    В период с 1890 по 1940 год психиатры пытались ответить своим критикам, изменив основу своей специальности.Но главное изменение произошло во время Второй мировой войны, которая стала переломным моментом для американской психиатрии. Опыт военных во время Второй мировой войны в успешном лечении солдат с проявлениями психиатрических симптомов и возвращении их в свои части привел к убеждению, что амбулаторное лечение в обществе более эффективно, чем заключение в отдаленных учреждениях, которые разрушили установившиеся социальные отношения. Война также ускорила появление психодинамической и психоаналитической психиатрии с ее упором на важность жизненного опыта и социально-средовых факторов.Взятые вместе, эти изменения способствовали убеждению, что раннее вмешательство в обществе будет эффективным для предотвращения последующей госпитализации и, таким образом, предотвращения хронизации. Наконец, введение психологической и соматической терапии (включая, помимо прочего, психотропные препараты) обещало более нормальное существование лиц с психическими заболеваниями за пределами учреждений. После 1945 года психиатры отказались от стационаров в пользу частной практики, для которой была характерна психодинамическая терапия.С 1960-х годов деинституционализация лиц с серьезными психическими заболеваниями также стала общепринятой государственной политикой.

    Триумф психодинамической психиатрии оказался эфемерным. С 1970-х годов в этой специальности преобладает биологический подход. Передача [End Page 516] юрисдикции над психотерапией клиническим психологам и психиатрическим социальным работникам, несомненно, ускорила возврат к более биологически ориентированной психиатрии. Точно так же важную роль сыграло разочарование в либеральных, психологических и экологических объяснениях человеческого поведения.Но биологическая психиатрия, которая сопровождалась появлением многочисленных лекарств, во многом отражала все возрастающее увлечение науками о жизни и растущую тенденцию объяснять человеческое поведение в физиологических, генетических и редукционистских терминах. Следовательно, психиатры начали сосредотачиваться на роли нейротрансмиттеров, генетических факторов и аберрантного метаболизма. Тем самым они приблизились к…

    победителей и проигравших развития транспортного коридора Лобито

    Автор:
    Ана Дуарте
    Краткий реферат:
    Критическое исследование реконструкции в коридоре Лобито требует политико-экономического подхода, который рассматривает роль и влияние на различные социальные группы, характер победителей и проигравших, а также территории с точки зрения их отношения к транспортным технологиям и тому, как они используются. .
    Бумага длинная реферат:

    Несмотря на огромное значение эффективной транспортной системы для такой страны, как Ангола, где бедные и разрозненные общины простираются на большие расстояния, ее реконструкция в Бенгеле носит двойственный характер. С одной стороны, это неотъемлемая часть процесса экономической реконструкции и развития, где можно выявить взаимодополняющие связи, влияющие на динамику реконструкции автомобильных и железных дорог, что может сократить бедность.С другой стороны, послевоенная транспортная экономика, как и военная транспортная экономика, является местом частного накопления и изменения, где социальное расслоение идет параллельно с усилением социально-экономического неравенства и неблагоприятной конъюнктурой на рынке трудовых перевозок. Процесс реконструкции инфраструктуры не реализует свой потенциал для создания внутренних связей или мультипликативного эффекта за счет оплачиваемой занятости ангольцев. Несмотря на создание рабочих мест и других возможностей для получения дохода, они были ограничены, а это означает, что общинам может не хватать финансовых возможностей для использования транспортной сети.Амбивалентный характер модернизации транспортной системы проявился уже в первой половине 20 века, когда создание транспортной сетью региональных и национальных пространств с новыми центрами и перифериями установило новую иерархию социальных групп и породило существенные культурные изменения. Эффекты автомобильных, железных дорог и других новых транспортных средств по-разному переживались разными акторами (средствами богатства и бедности; вторжениями репрессий, а также путями к личному освобождению и инструментами фрагментации, а также объединение).

    амбивалентных заговорщиков | Джеффри Россбах

    Список Penn Press на осень 2021 года включает выпуски в твердом переплете, впервые выпущенные книги в мягкой обложке и электронные издания, предназначенные для ученых, студентов и серьезных читателей со всего мира. Нажмите здесь, чтобы ознакомиться с нашими будущими книгами, сгруппированными по темам.

    Джеффри Россбах

    312 страниц | 6 х 9
    Ткань 1982 | ISBN 9780812278590 | 79,95 долларов США | За пределами Америки £ 64,00
    Электронная книга 2016 | ISBN 9781512806298 | Купить у Combined Academic Publishers 64 фунта стерлингов.00
    Юбилейная коллекция, том

    «Важный вклад… первое полномасштабное рассмотрение Секретной шестерки. Ценно для всех, кто интересуется довоенными реформами, аболиционизмом, афроамериканской историей и периодом группового кризиса в целом». — Лоуренс Н. Пауэлл , Тулейнский университет,

    «Исследование мотивации, психоистории… чувствительное к доказательствам, мотивации, общественным проблемам, личному давлению и взаимодействию между ними». — Уильям Х. Пиз, Университет штата Мэн, Ороно

    Замечательные отношения между шесть заговорщиков, которые помогали Джону Брауну в его знаменитом рейде 1859 года на Харперс-Ферри, драматически разоблачены в этом томе.Почему эти шесть аболиционистов, которые номинально были пацифистами, решили субсидировать акт насилия чернокожих? Джеффри Россбах отвергает распространенное мнение, что Браун доминировал над ними благодаря своей харизматичной личности. Здесь он углубляется в предысторию и убеждения членов «Секретной шестерки» во время их трехлетнего участия в плане и впервые дает нам показательную картину характера группы.

    Россбах определяет набор расовых и политических предположений, лежащих в основе обоснования Комитета.Он демонстрирует, как заговорщики, особенно Паркер и Хиггинсон, объединили свои идеи о политическом насилии с идеями журналиста Джеймса Редпата и некоторых свободных черных лидеров на севере. По сути, Шестерка считала, что условия рабства сделали чернокожего человека послушным, податливым и склонным к коллективному поведению. Они рассуждали, что если рабы сплотятся под повстанческим знаменем Брауна, их насильственные действия окажут очищающее воздействие на афроамериканский характер и социальные взгляды.Заговорщики считали, что так же, как готовность бороться за свободу составляет основу англо-американского характера, так и насильственное восстание за освобождение рабов и уничтожение белых угнетателей должно послужить первым шагом черного человека к ассимиляции нового и более индивидуалистического система ценностей. Эта система больше соответствовала бы системе демократического промышленного Севера.

    Превосходя предыдущие исследования как консервативных, так и ревизионистских историков, Россбах показывает, как отношения секретного комитета с Брауном основывались на их общих социальных предположениях и личных устремлениях.Он предполагает, что они разделяли систему убеждений, которая зарождалась среди городских профессионалов нового индустриального Севера. Его работа дает более полное представление об этом ключевом эпизоде ​​американской истории.

    Джеффри Россбах является помощником редактора The Black Abolitionist Papers в Университете штата Флорида.

    Посмотреть корзину | Просмотрите названия Penn Press по американской истории, американским исследованиям | Присоединяйтесь к нашему списку рассылки

    .

    Добавить комментарий

    Ваш адрес email не будет опубликован.